Семь цветов мечты. Война.

Полужидкое месиво из грязи, песка и воды с отвратным чавканьем и хрустом тонкого мартовского наста расползалось под траками тяжелого неповоротливого танка, оставляющего позади себя две глубокие колеи, куски вырванного с корнями асфальта. Все как обычно. Грязь и солнце. Где-то уже это было. Где-то там, в подожженных, сгоревших и истлевших останках прошлого, уничтоженных людьми в противорадиационных скафандрах, людьми без лиц.

Прорваться за Стену было нелегко, но первый же снаряд разнес в клочья наскоро возведенный из строительных блоков, кордон, разметав в стороны прутья колючей проволоки и кусты, которым не суждено было зазеленеть в этом году. И не только в этом. Он вел адскую, ревущую зверем, машину по мертвым улицам средь таких же мертвых домов. Он не думал о том, что обратная дорога, смешавшись с бетоном и облаками, свернется в гигантский огненный смерч и перестанет быть дорогой, перестанет быть. Он смотрел лишь вперед, в свое сердце, которое все еще билось в центре этого города. Он не терял надежды. Надежды, которую он видел в глубине расширенных зрачков своих солдат, умирающих с оружием в руках, плюющим чистым, как слезы, серебром, и с мыслями далекими, как горизонт. Он верил. Он слышал его стук вибрациями барабанных перепонок, улавливал пульсирующие волны зрительным нервом. Сердце было рядом. В двух кварталах, за изрытой ковровыми бомбардировками площадью и скошенной ракетами аллеей, в чудом уцелевшем девятиэтажном здании, на самом последнем этаже, в шаге от лифта, вдоль по коридору до конца. Дверь.

Он разворачивает машину, глушит двигатели, с лязгом отбрасывает люк и вылезает. После тьмы в желудке металлического бункера жгучая боль от солнечных лучей заставляет прикрыть глаза. Он спрыгивает в грязь, движется вслепую, почти наощупь, к спасительным прохладе и полумраку полуразрушенного подъезда. Здесь легче. Мышечная ткань не слушается, но нужно подниматься.. Подниматься до самого верхнего пролета. Пешком. Мимо покосившихся створок рухнувшей кабины лифта. С каждым этажом стук все усиливается, наполняя все внутреннее пространство, старательно пожирая остатки мрачных сомнений, гремит в раскатистом звоне безлюдного вакуума. Стук уже почти оглушил Его. Он уже на последнем этаже. Уже в шаге от лифта. Уже стремительно несется вдоль по коридору до конца. С первым же ударом дверь слетает с крошащегося косяка. И он видит Ее. Ее живые глаза. Берет в руки теплые ладони. Но чувствует страх. Она отводит глаза. Она чего-то ждет. Он смотрит туда же. И видит. Видит, как за ее спиной вырастает Смерть. Почти молча. С тихим треском. Волны раскаленного воздуха катятся над городом, всё превращая в ничто, Плавится камень, рвутся высоковольтные провода, белый ветер сносит дома, этаж за этажом, мягким ластиком стирая целый город, словно набросок простым карандашом на тетрадном листе в клетку. То, что было ими, рассыпается в невесомую пыль и медленно опускается сквозь пролеты исчезнувших этажей…

июл. 16, 2005 // 16:58 | dr

Семь цветов мечты. Снег.

Грохот винтов пролетающего по невидимому пространству обуглившегося неба вертолета терялся эхом, умирающим средь крон самых черных деревьев. Откуда ему взяться здесь? В черно-белой вселенной уничтожающей пустоты, вдали от чадящих густым дымом забытых поселков, чьих названий нет ни на одной карте, и гораздо дальше нелепых городов, из которых Он уходил, оставляя за спиной, словно пепелище; остывшее, серое, ненужное. Он потер рукавом запотевшее стекло, но лишь причудливые узоры, сотканные прозрачными ледяными пауками, покрывали поверхность толстого стекла. Грохот удалялся, пока совсем не стих, оставляя место для привычной тишины могилы, заснеженного саркофага, мавзолея из бревен, пахнущей смолой и горелым маслом, пока скрежет ржавых петель крепко сколоченной двери не разорвет эту тишину острым ножом с зазубренным лезвием, и Он не выйдет на погребенное под снегом крыльцо, и не увидит следов Её босых ног, тонкой цепочкой убегающих по вечному в глубь спящего черного хвойного частокола, туда, где рождались и умирали колючие вьюги, туда, где никогда не поднималось солнце, туда, где никогда не было меня, где только безжизненные глаза замерзших насмерть звезд наблюдают за игрой искр собственного холодного света на преломляющихся гранях кристаллов вечного льда..

И тишина была разорвана, разрезана, раздавлена. И Он шел по её следам, сквозь черные деревья, оставляя капли теплой крови на иглах еловых лап, царапающих лицо и руки. Капли крови, которые, не успев замерзнуть падали в снег, чтобы никогда не прорасти волчьей ягодой да рябиновым кустом, никогда не испить талой воды по весне, которой нет и никогда не было в мире бесконечной зимы.

Когда же Он вышел к краю высокого обрыва мира, кровь почти покинула его. Он почувствовал это, когда ледяное поле, словно опрокинутое зеркало, усыпанное белой пылью, отражающее черно-белое небо из нефти и того самого безжизненного света холодных звезд, которым бредили Его сны, поймало его гаснущий взгляд. Всю кровь выпил лес, словно дань за дорогу, словно те две монеты в костлявую руку лодочника у темных вод последней реки, словно последнее желание приговоренного к смерти в Его небытие. Он посмотрел вниз, себе под ноги, в глубину безумного космоса у себя под ногами, как в подернутую слепой поволокой мутную воду высыхающего ручья.

Обессиленный и опустошенный.

Не грела больше кровь. И не держала земля.

Он летел, раскинув руки, словно крылья, летел в звезды и падал в небо.

июл. 14, 2005 // 16:36 | dr