Если обывателю задать вопрос, чтобы он бы он купил, будь у него, скажем, миллиарды каких-нибудь денег, он ответит – яхту. Не ресторан, не студию звукозаписи, не книжное издательство, не завод по производству автомобилей, а яхту. Вот на кой москвичу яхта? Куда он собрался плыть? В Химки? Об этом обыватель не задумывается. Обратись ты, брат, в любое турагенство, купи билет, и поселят тебя в роскошном лайнере, и накормят, и напоят, и спать уложат, и даже сказку прочтут, и будут катать по всем четырём океанам, пока не вытошнит, а когда вытошнит, высадят где-нибудь на мысе Доброй Надежды. А тут яхта…

О популярных журналах и тв-программах, в которых перетряхивают грязное бельё известных людей, и говорить стыдно. Довелось мне однажды делить комнату со старухой, чьей-то родственницей. То была в высшей степени мерзопакостная старуха, жившая от программы «Жди меня» до сериала по первому каналу и от сериала до отвратительных репортажей о внебрачных детях и гражданских мужьях примадонны. Не знаю, что и думать о подрастающем поколении, следящим за событиями самого популярного в стране дома, который никак не достроят. У автора при встрече с любителями поворошить отходы чужих унитазов возникает одна мысль: чужой жизнью интересуется тот, у кого нет своей.

P.S. У автора часто спрашивают, какой фильм стоит посмотреть. Один господин, которому автор стал советовать «Into the Wild», заявил, что смотреть не станет, ибо Шон Пенн, режиссёр фильма, гей. Да по мне хоть гей, хоть зоофил, хоть растлитель малолетних трупов. Плевать! Главное – он снял гениальнейшую из кинолент, которую настоятельно рекомендую посмотреть и вам, друзья.

Иногда я пишу нечто такое, что кажется кому-то необычным, а иногда – как это лучше сказать? – до неприличия необычным. Например, про мусор, испражнения или червей. Смею вас уверить, что я крайне брезглив. Вид паутины, к которой за тонкий волос прицеплена крошка, вызывает во мне неистовое чувство тошноты. Часто я пишу нечто настолько страшное и непотребное, что начинаю казаться отчаянным храбрецом. На самом же деле я пуглив и робок – по ночам не могу заставить себя посмотреть в сторону ночного окна из страха, что в окно глядит чьё-то страшное, бледно-синее лицо. В моих рассказах вечно кого-то калечат и убивают, хотя сам я, признаться, боюсь даже щекотки. Ещё? А ещё я совершенно бездарен, но привык, когда меня называют гением, хотя вся моя «гениальность» заключается в том, что я могу всякого убедить в собственной гениальности, которой нет.

Я люблю вещи и живу в мире вещей. Вещи приносят пользу и не вызывают головной боли. Вещи неподвижно лежат именно там, куда их кладут, и не имеют привычки перемещаться, как им вздумается, высказывать недовольство, когда что-то не нравится, о чём-то просить и предъявлять претензии. Вещи ничего не требуют и не мешают. Если вещь мешает, её можно подвинуть. И, повторяю, вещи приносят пользу.

Я не люблю людей, но случается, что некоторые люди мне нравятся – так, как могут нравится вещи: медный канделябр или причудливо изогнутая скрепка. Вещи бывают полезными в хозяйстве и декоративными, для красоты. То же правило распространяется и на людей. Я, как человек самый обыкновенный, декоративных людей не люблю. Не люблю странных, чудаковатых, с кашей из трухи в голове и оттенком лёгкого безумия в глазах. Среди близких мне людей нет ни одного художника, писателя и музыканта. Я бегу от них, как от чумы. Использованные вещи и люди, утратившие полезные функции и превратившиеся в декоративные, отправляются в мусорное ведро. Мне близки другие – открытые, чистые, без душевной пыли и грязи, без гнильцы. При встрече с такими людьми мне, любителю вещей, хочется получить их в свою личную коллекцию. Я вступаю в невидимую окружающим борьбу с самим собой, в ходе которой всеми силами стараюсь не допустить проникновения псевдовещи в мир моих вещей. Это сложно. Очень сложно. Близких людей я выбираю сам, потому что меня выбирают люди исключительно декоративные, притянутые иллюзией моей необычности.

Но я самый обычный человек. Как тротуар. Как стол. Как вещь на столе.