Цвет первый. Тайга

Грохот винтов вертолета, пролетающего по невидимому пространству обуглившегося неба, терялся эхом, умирающим средь силуэтов крон черных деревьев на фоне белого снега.
Откуда ему взяться здесь? В черно-белой вселенной уничтожающей пустоты, вдали от чадящих дымом забытых поселков, чьих названий нет ни на одной карте, и гораздо дальше нелепых городов, из которых Он уходил, оставляя за спиной, словно пепелище… остывшее, серое, ненужное. Он протер рукавом запотевшее стекло, но лишь причудливые узоры, сотканные прозрачными ледяными пауками, покрывали поверхность толстого стекла.

Грохот удалялся, пока совсем не стих, оставляя место для привычной тишины могилы, заснеженного саркофага, мавзолея из бревен. Тишина с запахом смолы и горелого масла. Она всегда здесь. Пока скрежет ржавых петель крепко сколоченной двери острым ножом с зазубренным лезвием не разорвет эту тишину, и Он не выйдет на погребенное под снегом крыльцо, и не увидит следов Её босых ног, тонкой цепочкой убегающих по вечному в глубь спящего черного хвойного частокола, туда, где рождались и умирали колючие вьюги, туда, где никогда не поднималось солнце, туда, где никогда не было меня, где только безжизненные глаза замерзших насмерть звезд наблюдают за игрой искр собственного холодного света на преломляющихся гранях кристаллов вечного льда..
И тишина была разорвана, разрезана, раздавлена. И Он шел по её следам, сквозь черные деревья, оставляя капли теплой крови на иглах еловых лап, царапающих лицо и руки. Капли крови, которые, не успев замерзнуть падали в снег, чтобы никогда не прорасти волчьей ягодой да рябиновым кустом, никогда не раствориться талой водой по весне, которой нет и никогда не было в мире бесконечной зимы.
Когда же Он вышел к краю высокого обрыва мира, кровь почти покинула его. Он почувствовал это, когда ледяное поле, словно опрокинутое зеркало, усыпанное белой пылью, отражающее черно-белое небо из нефти и того самого безжизненного света холодных звезд, которым бредили сны, поймало Его гаснущий взгляд.
Всю кровь выпил лес, словно дань за дорогу, словно те две монеты в костлявую руку лодочника у темных вод последней реки, словно последнее желание приговоренного к смерти в Его небытие.
Он посмотрел вниз, себе под ноги, в глубину безумного космоса у себя под ногами, как в подернутую слепой поволокой мутную воду высыхающего ручья.
Обессиленный и опустошенный.
Не грела больше кровь. И не держала земля.
Он летел, раскинув руки, словно крылья, летел в звезды и падал в небо.

Цвет второй. Война

Полужидкое месиво из грязи, песка и воды с отвратным чавканьем и хрустом тонкого мартовского наста расползалось под траками тяжелого неповоротливого танка, оставляющего позади себя две глубокие колеи, куски вырванного с корнями асфальта. Все как обычно. Грязь и солнце. Где-то уже это было. Где-то там, в подожженных, сгоревших и истлевших останках прошлого, уничтоженных людьми в противорадиационных скафандрах, людьми без лиц. Прорваться за Стену было нелегко, но первый же снаряд разнес в клочья наскоро возведенный из строительных блоков, кордон, разметав в стороны прутья колючей проволоки и кусты, которым не суждено было зазеленеть в этом году. И не только в этом.
Он вел адскую, ревущую зверем, машину по мертвым улицам средь таких же мертвых домов. Он не думал о том, что обратная дорога, смешавшись с бетоном и облаками, свернется в гигантский огненный смерч и перестанет быть дорогой, перестанет быть. Он смотрел лишь вперед, в свое сердце, которое все еще билось в центре этого города. Он не терял надежды. Надежды, которую он видел в глубине расширенных зрачков своих солдат, умирающих с оружием в руках, плюющим чистым, как слезы, серебром, и с мыслями далекими, как горизонт. Он верил. Он слышал его стук вибрациями барабанных перепонок, улавливал пульсирующие волны зрительным нервом. Сердце было рядом. В двух кварталах, за изрытой ковровыми бомбардировками площадью и скошенной ракетами аллеей, в чудом уцелевшем девятиэтажном здании, на самом последнем этаже, в шаге от лифта, вдоль по коридору до конца. Дверь.
Он разворачивает машину, глушит двигатели, с лязгом отбрасывает люк и вылезает. После тьмы в желудке металлического бункера жгучая боль от солнечных лучей заставляет прикрыть глаза. Он спрыгивает в грязь, движется вслепую, почти наощупь, к спасительным прохладе и полумраку полуразрушенного подъезда. Здесь легче. Мышечная ткань не слушается, но нужно подниматься… Подниматься до самого верхнего пролета. Пешком. Мимо покосившихся створок рухнувшей кабины лифта. С каждым этажом стук все усиливается, наполняя все внутреннее пространство, старательно пожирая остатки мрачных сомнений, гремит в раскатистом звоне безлюдного вакуума. Стук уже почти оглушил Его. Он уже на последнем этаже. Уже в шаге от лифта. Уже стремительно несется вдоль по коридору до конца. С первым же ударом дверь слетает с крошащегося косяка.
И он видит Ее. Ее живые глаза. Берет в руки теплые ладони. Но чувствует страх. Она отводит глаза. Она чего-то ждет. Он смотрит туда же. И видит. Видит, как в небе за окном вырастает Смерть. Почти молча. С тихим треском. Волны раскаленного воздуха катятся над городом, всё превращая в ничто, Плавится камень, рвутся высоковольтные провода, белый ветер сносит дома, этаж за этажом, мягким ластиком стирая целый город, словно набросок простым карандашом на тетрадном листе в клетку. То, что было людьми, рассыпается в невесомую пыль и медленно опускается сквозь пролеты исчезнувших этажей…

Цвет третий. Комната

Даже спустя многие годы после смерти я часто возвращаюсь туда, почти каждый осенью, в середине холодного ноября, пролетая незримой пылью над полосой загородного шоссе, так низко, что касаюсь едва теплого от трения колес асфальта. Иногда ветер в резком, шальном порыве подхватывает мои песчинки, отрывает от земли и несется ввысь, держа меня на волнах своих прозрачных крыльев, обвиваясь вокруг кирпичных труб, смешиваясь с черным ядовитым дымом, рассеивая в толще влажного воздуха дождевых туч. Темная тень приближается к городу, пересекает черту из заводов, дорожных развязок и кольцевой, накрывает спичечные коробки домов. Между солнцем и землей. Я вхожу в город. Я вспоминаю то время, когда сам был чьим-то взглядом. Взглядом долгим как дождь и далеким как север. Взглядом смотрящего в дождь. И теперь, когда я сам стал дождем, ступающим по хрупкой, высохшей листве, слабо цепляющейся за шероховатую поверхность узких тротуаров в глухих переулках. Быть может кто-то также смотрит сквозь стену из моих капель, согреваясь теплом мысли о той, кто остался где-то там, в тумане, по ту сторону меня…

Шаг за шагом я продвигаюсь по улицам и проспектам каменного лабиринта к цели своего странного путешествия, в которое пускаюсь каждый год, гонимый призраками привидений собственных воспоминаний. Пеплом утраченного прошлого. Прохожие раскрывают зонты, поднимают стекла автомобилей, стоят на маленьких островках непромокшей земли. Я выхожу на широкий перекресток, заполненный машинами и людьми, окаймленный высокими небоскребами, напоминающий пересечение траншей, которые разрезают город по центру…
Мало кто из этих людей знает, что за неприступными краями, в сплетении безлюдных проулков и двориков есть старый, заброшенный сад. Он обнесен металлической резной оградой с высохшим плющом. Острые наконечники придают сходство с крепостными стенами, а единственные ворота, вросшие в разбитую временем дорожку, заперты на почерневший замок, от которого уже ни у кого не осталось ключей… За ними выложенная из камня, поросшего травой, дорожка… Обрывается, исчезая в густом лесу из диких кустарников, спутавшихся ветвей деревьев, молчаливых гипсовых статуй. Изваяния тоже покрыты толстым слоем темно-зеленого мха и обвиты плющом…
Никого вокруг. Ни души. Лишь посреди мертвого, запущенного сада в высохшем фонтане, чье дно усыпано щебнем и пожухлой листвой, а средь трещин живут только серые крысы. Солнце никогда не рассеивает этот мрак, не наполняет светом дремучие заросли с тех самых времен, как выросли тени бетонных монстров подпирающих небо.
Я вхожу на закрытую территорию сада, оставляя следы из холодных капель в железных узорах ворот, и устремляюсь вглубь, мимо застывших фигур; пустого, когда-то звенящего водой, круглого бассейна с фонтаном; туда, где в паутине сонных растений прячется блеклое одноэтажное здание с колонами, без окон, с одной единственной дверью, намертво заколоченной гнилыми досками. Дверью, через которую я просачиваюсь будто пары прозрачного газа…
Я снова вижу себя, стоящего посреди круглой комнаты, где источником света служат щели между листов шифера, покрывающих ветхие поперечные балки… Полумрак теней, словно черный паук перемещается от угла до угла. Иногда он погружает во тьму все пространство комнаты. Я смотрю на другую дверь. Дверь, почти слившуюся со стеной. Вторая дверь. Напротив. Я жду. Жду точно так же, как ждал еще тогда, когда был способен коснуться ладонью покрытой известкой стены, когда мог сесть на край одной из трех пыльных ступеней у первой двери и смотреть на другую сквозь широкие, привыкшие к темноте за долгие пребывания здесь, зрачки…
Белая дверь всегда оставалась закрытой. Всегда. Но я жду. Я верю. Что придет время, наступит тот момент, и дверь, описав полукруг, отворится вовнутрь и яркий солнечный ветер взметет к потолку многолетнюю пыль, блики от морских волн у самого порога заиграют по стенам моего скита, и в мерцающей дымке я увижу силуэт корабля, с высокими мачтами и спущенными парусами. Именно его я ждал все годы в тусклой комнате без окон с запертыми дверьми. Теперь он ждет, мерно покачиваясь на волнах у берега всех океанов, ждет, когда я взойду на борт, чтобы поднять якорь и распустить паруса, чтобы взять курс по самой южной звезде, туда, где я перестану быть дождем, где мне незачем быть дождем, где нет дверей… Только над бескрайней степью самого тихого океана горит звезда Фомальгаут, и подводные течения всех миров стекаются к небесной реке, устьем которой горизонт, а истоком космос. Я возвращаюсь домой.

Цвет четвертый. Молча

Забавно… Почему дети так не любят ложиться спать, долго ворочаются в своих кроватках, придумывая нелепые отговорки, иногда плачут, словно боятся чего-то, может темноты, может желтого лунного ока, заглядывающего в их окна между занавесок, или просто сна. Но моя неизбежность все равно закрывает их маленькие глазки, обволакивая бледной тонкой сетью, сотканной сотней моих нитевидных пальцев. Ведь только так они могут услышать ту единственную песню, которую пою я, стоя на невесомой дорожке причудливого света между окном и их мягкой подушкой. Только так. Ведь я пою молча. Пою песню без слов, песню, которая старше этого мира, старше вселенной. Песню, написанную самой смертью. Песню, живущую в каждом из вас на самом дне памяти. И я пою свою неслышную песню спящим детям. Я помню лицо каждого из них, такое ясное, светлое, без тени страха, гнева… Иногда они улыбаются, иногда что-то говорят… Слова на давно забытом языке… Я помню их всех. Но одно лицо мне не забыть никогда. Никогда не забыть мне тех глаз цвета осеннего неба, солнечных волос и кожи гладкой и чистой, каким бывает лишь родниковая вода садов Антарктиды.

Мальчик с серо-зеленым ранцем, неказисто закинутым на худенькие плечи, шел по переулку мимо железных дверей гаражей к каменной лестнице, отделяющей его двор от соседнего. Так до школы идти гораздо дольше, но он знал, что сегодня снова увидит Её, выходящую из дома, снова одну… Он прекрасно помнил маршрут, изученный еще два месяца назад, во вторую неделю жаркого сентября, когда эта незаметная девочка появилась в их тихом городке, где ничего не происходит и ничего не случается. В их школе. Незаметная, что та травинка средь скошенных лугов. Но мальчик увидел ее, увидел в пестрой толпе снующих по выкрашенным голубой краской коридорам школьников и школьниц в синих одинаковых костюмчиках, в платьицах с фартуками, с одинаковыми красными галстуками… Многое он узнал о ней с тех пор. Ее имя, то, где она живет, ее голос, хотя ни разу не говорил с ней, ее походку, книги, которые она любила и брала в школьной библиотеке, музыка, которая доносилась из открытых окон ее дома, и что комната ее освещена лампой под светлым абажуром, а свет падает на зеленые шторы, которыми завешено окно, создавая иллюзию аквариума, окно, служившее для мальчика чем-то вроде маяка. Он сидел на шаткой досточке детских качелей в опустевшем к вечеру дворике и смотрел на квадрат окна, которое светило лишь для него. Но никто кроме его самого не знал об этом.
А каждое утро он снова возвращался к ее дому, боясь пропустить то мгновение, когда искрой огня в мрачном, темном подземелье поздней осени покажется она, такая светлая, такая близкая и далекая, девочка в сиреневом пальто. Девочка, к которой ему никогда не суждено подойти и заговорить с ней… Кто он ей… Что сказать той, которую пытался рисовать сотни раз, но коварные карандаши никак не желали воспроизвести на бумаге то, что жило в его слабом детском сердце, тот образ, что жил в душе, заполняя ее всю, стоял перед глазами, пленив сознание. Или сказать о том, как он пробовал сочинять стихи, а непослушные слова не складывались в ровные, плавные строчки тех стихов, что учили наизусть на уроках литературы. О том, как он не хотел ехать за грибами потому, что придется остаться с ночевкой на даче, и о том, как уже в электричке на запотевшем стекле тайком написал ее имя. Разве он мог ей рассказать об этом?
А вчера он разбил подаренную на день рождения копилку в виде глиняного медвежонка с барабаном, долго выбирал ей подарок, который она никогда не получит…
И каждое утро он шел за ней, провожая в школу, каждый день старался всегда быть неподалеку, каждый вечер смотрел в ее окна, пока не станет совсем поздно и нужно будет возвращаться домой.
Лишь дважды он смог заглянуть в ее серые глаза, прямо, открыто, неслучайно… Лишь дважды. На школьном крыльце, столкнувшись в дверях, когда он поднял голову, что-то хотел сказать, а она просто улыбнулась коротко, почти незаметно, смущенно. И во второй, последний раз, посреди улицы, стоя на коленях, сжимая в руках ее маленькую холодную ладонь, пытаясь поймать ее безжизненный потускневший взгляд.
Все произошло слишком быстро. Девочка не успела заметить машину, что на бешеной скорости выехала из-за угла на перекресток. Машину занесло на повороте. Визг тормозов. Глухой удар. Крики. Люди окружили тело ребенка, что-то говорили тихо и между собой. Мальчик стоял на коленях посреди улицы, а на его руках умирала девочка с глазами цвета осеннего неба, волной солнечных волос и кожей гладкой и чистой, каким бывают лишь родниковые воды садов Антарктиды. Лишь только я, туманным призраком просачиваясь сквозь застывшие восковые фигуры, молча пою свою молчаливую песню на давно забытом языке. Лишь только девочка слышит ее, только она понимает слова моей песни. Песни, которую помнят лишь те, кто приносит вечные сны…

Окна выбиты у старых домов
Метко стреляют ветхими пулями
Зловещей печалью выбитых окон

Страх – это просто случайное место
Желанье бежать, как возможность остаться
Здесь не опасно.
Здесь пусто и странно

Ночь облаками стреляет в антенны
Пыль невесомо и отрешенно
В свободном падении приближается к земле

Я вижу себя водою в стакане
И в отражении на пустом экране
Я вижу себя…

Стекла звенят барабанной дробью
Это не дождь… Это так… Посмеяться…
Что-то случилось…
Ждать…
Ждать…

Она придет тихо и не заметно
Тени её на фоне деревьев
Она поет молча
Она поет молча

Лишние птицы искали в ней небо
Белые птицы запутались в невод
Мертвые птицы отказались от неба

Накануне смерти солнце ласкает
Накануне смерти мечты и надежды
Накануне смерти падают стены

Накануне смерти

Накануне смерти

Цвет пятый. Иногда

Иногда мне хочется просто смотреть. Наблюдать. Стенами и зеркалами в покинутых людьми домах. Листьями виноградника, обвивающего веранды… Отражением верхушек сосен на дне глубокой дорожной колеи. Уставшим металлом на погосте самолетов. И руслом высохших рек…

Иногда мне хочется стать ветром. Ветром, несущим космическую пыль в неведомые дали, играющим сухим клубком перекати-поле по опустевшим улицам мертвых поселков, поющим в высоковольтных проводах и телевизионных антеннах на крыше домов. Ветром, дремлющим над рябью темных лесных озер. Хочется мчаться по полю за зайцем, приминая высокие травы, мчаться до самой его норы и подниматься к облакам. Или запутаться в перьях перелетных птиц. Или просто смотреть в усталые глаза рыбака, когда возвращается он домой на потрепанной лодке, слегка касаться прочной ткани парусов. Шептать голосом ночной листвы. Кружить снег над городом, горящим огнями теплых окон, заглядывать в эти окна, лететь по спирали лестничных пролетов, тихим свистом проникая в замочные скважины запертых дверей. Раствориться в дыхании спящих детей…

Иногда мне хочется стать просто следом. Наскальным рисунком из глубин забытых веков, каменными слепками вымерших зверей…

Или отпечатком чьих-то ног в прибрежном песке, на ковре мха средь дремучих таежных лесов, в застывшей толще асфальта заброшенных шоссе. Нелепыми фигурками людей на пыльной мебели, пустыми ракушками мертвых моллюсков, серым пеплом выкуренных мной сигарет и светом погасших звезд. Чтобы хранить. Хранить иллюзии… Эти призраки утраченного тепла, сотканные из тончайших переплетений времен и пространств…

Иногда мне хочется стать всем этим… Но разве способен я стать? Ведь я лишь то, что приходит после.
Кладбище семи ветров, абсолютный вакуум вместо атмосферы, сорванной с поверхности истлевших планет, прах камней, хранивших чье-то тепло… Я просто берег в час отлива, когда не останется даже руин, напоминавших древние курганы. Словно никто и никогда не строил замков из песка…

Цвет шестой. Человек, которого любили ангелы

В который раз мы сидим с тобой на подоконнике у раскрытого в сторону закатного солнца окна, единственного источника свежего воздуха в нашей прокуренной комнате? В который раз я рассказываю тебе о нем? И в который раз ты отказываешься мне верить…
Что мешает тебе поверить в него? Он ведь живет в нашем Городе, в нашем самом обычном городе, мертвом и безликом, как все города. Погребенный в кирпично-блочной усыпальнице мегаполиса и не ждет своего часа… Времени, которое никогда не наступает там, где стрелки застывают на циферблатах, окна превращаются в стены и снег падает вечно.
Ты снова смотришь на закат? Смерть звезды.… Это всегда красиво. Но всё великолепие закатов гаснет в невидимом отражении на склере его серых асфальтовых глаз, в тени закатного солнца. Ты снова смеешься надо мной. Тебе нравится слушать пение поздней птицы, шелест травы в лугах и шепот морских волн… Но не слышит этого тот, о ком я говорю, не слышит сквозь неприступные границы радиопомех на просторах неизвестного диапазона, в гуле поездов, грохочущих по подземным тоннелям, в рокоте полноводных рек из людей и машин. И линии жизни навсегда стерты с ладоней его. И в голосе его тишина. И в сердце его нефть.

Часто ли ты смотришь в лица встречных? Да… Часто. И я хорошо знаю это. Так почему же ты считаешь, что не может черное плавиться в белое. Всё несет в себе свою же противоположность. Посмотри на самое себя? Или в самое себя? Что чувствуешь ты под слоями собственных ощущений, восприятий, мыслей, отношений, ценностей, мнений? Что скажешь ты тогда, когда разобьешься вдребезги о черное дно своей бездонной души.

Никто не был в доме его. И звонок телефона не раздается в темном коридоре, и никто не пишет писем ему на пожелтевших тетрадных листках, и в двери его не стучат. Люди со стертыми лицами проходят мимо него. И сквозь него. Он даже не может посмотреть в их лица, как делаешь это ты. Лишь пятна выцветшей краски видит он вместо лиц. Он ничего не желает и ни о чем не мечтает. Мечты бессмертных. Право слово, забавно. Ты не находишь?

Зачем я говорю всё это тебе? Тебе.… Ведь ты только моя тень в лучах закатного солнца. Разве способна ты ответить мне сквозь неприступные границы радиопомех на просторах неизвестного диапазона? Хотя, ты знаешь.… Скажу тебе еще кое-что. Чего никогда не говорил, рассказывая о нём. Может тогда тебе станет легче, если не понять, то хотя бы принять. Просто поверить.
Да… С ним ничего не происходит. И ничего не случается. И ничто никогда с ним не может произойти. И знаешь почему? Знаешь, почему не различает он лиц человеческих, почему молчат его телефоны, пусты почтовые ящики, никто не вхож в дом его, а сердце лишено способности любить и страдать, способности чувствовать боль?
Потому что это человек, которого любят ангелы.

Цвет седьмой. Там.

Что есмь бисер?
Доктор (Д): Бисер есмь 115-ый релиз виртуальной литературно-музыкальной киберпанк формации Doctorland, в который вошла пятерка новых треков, четыре версии ранее издававшихся песен и один кавер. Стиль мы определили, как синтетический панк-нойз.
Лёня Шмуц (ЛШ): Кстати, я предлагал назвать пластинку «С новым годом, черви!», но сей вариант по непонятной причине был забракован. Тем не менее, запись получилась злой и честной.
Д: Бисер суть внутренний космос. Наш внутренний космос. Вот смотрите – он же прямо на обложке изображен. Вид изнутри, из космоса, и вид снаружи. Дверной глазок символизирует некую пуповину, связывающей мой космос с внешней средой. Правда, само значение этой пуповины с каждым годом все сомнительней. Невозможность принятия любым посторонним субъектом, не являющимся мной, подчеркнуто ярким, ослепительным светом, который вынуждает прикрывать глаза непосвященным. И не видно им ничего за этим светом. Ибо ослепли они от него.
Л.Ш. Да. А иногда через эту пуповину мы гадим. Вот альбом нагадили. Кушайте на здоровье.

Что еcмь времена года?

Д. В начале месяца, в преддверии к альбому, уже выходил клип. Это наша совместная работа с замечательным и талантливым художником – Аней К. Очень органично вписывается в качестве интро.
Л.Ш. Да просто вставили из принципа – «Чего ради хорошей мелодии пропадать». Хотя, если честно, композиция – говно. И альбомная версия была бы таким же точно говном, если бы я не внес под коду конструктивные изменения.

Что есмь мертвая зона?

Д. Одна из любимых композиций стареньких. Года три ей уже, если я не ошибаюсь. Была записана для «Игры воображения» или для «Следов и теней». Теперь уже и не вспомнишь, а в архивах копаться лень. Позже вошла в «Игру в самого себя». Именно этот вариант звучит в компиляции «Сраные раритеты».
ЛШ. В твоей части. На моей этой песни, конечно же, не было.
Д. Да.
ЛШ. У меня была своя часть. Первая, между прочим. Твоя второй по очереди вышла.
Д. Да. Точно.
ЛШ. А песня хорошая. О том, что 99.9% окружающих людей мертвы. Многие умерли даже не родившись! Города живых трупов. Зомбимония планетарного масштаба.

Что есмь студент?

Д. Это песня Шмуца.
ЛШ. Да. Это самая агрессивная и, безусловно, лучшая композиция на пластинке, потому что её написал я!
Д. И единственная, на которой присутствует ненормативная лексика.
ЛШ. Да. Там есть выражения «хуй», «не ебёт» и » не пизди». Её изначальное название было «Мальчик-барабан, не пизди», только от него тоже почему-то отказались. Песня посвящена студентам и их ебаному студенческому дню.
Д. Не матерись, пожалуйста.
ЛШ. Я не матерюсь. Я называю вещи своими именами. Так вот, мы планируем издать сей трек 25 января отдельным синглом с ремиксами. А вообще, в нем смысл гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Ключевую фразу песни – «Не пизди!» я адресовал тем людям, которые слишком много говорят.
Д. Которые вообще что-то говорят.
ЛШ. Совершенно верно! Тем людям, которые говорят – я посвятил свою новую песню «Не пизди!».

Что есмь бисер?

Д. Еще один старенький трек. Припев был написан летом 2002-го года. Чтобы не забыть о нем, фрагментировано включил оный в качестве бонуса в «Поедая кактус».
ЛШ. Мой?
Д. Нет. Первый. То есть, последний альбом группы «Бардак в матке». Полный вариант появился осенью на «Следах и тенях».
ЛШ. Ты хочешь сказать, что на «Бисере» два трека с пластинки «Следы и тени»?
Д. Выходит, именно так…
ЛШ. Надо будет переслушать как-нибудь. А песня, между прочим, охуительная. Про мировоззренческих обывателей и их мерзкую, мелочную, сволочную душонку. Одну на всех.
Д. Тех свиней, метать перед которыми бисер чревато.
ЛШ. Полностью согласен.

Что есмь питстоп?

Д. Относительно новая песня.
ЛШ. Песня о предельной осторожности, которую должен соблюдать человек живой, вынужденный делать вид, что живет по сучьим законам социума. Иначе этот мир животных со своими ебучими благами сожрет, переварит и высрет, превратив в такое же говно, как те 99.9%, о которых я уже говорил сегодня.

Что есмь рок-н-ролл?

ЛШ. Ох-хо-хо!!! Этот текст мы вместе написали. И посвящается он тем, кто берет в руки гитары с мыслью, что перевернет весь этот жалкий мир. Только ни черта они не перевернут. Как и те мудозвоны, которых крутят по радио и тв, предварительно отымев в жопу в прямом и переносном смысле.Мысль о том, чтобы перевернуть мир такая же жалкая, как сам мир. И все эти музыканты жалки. Нам за них очень стыдно. «Зачем себя насиловать – идите по бабам!». Потому что настоящее Искусство – это мы! Мы и Дана Борисова. И всё.
Д. Ещё Шумов и «резиденты»
ЛШ. Может быть.
Д. Но прежде всего песня посвящена Савотикову и группе «27 минут японского кино».
ЛШ. Которые у нас сосали, сосут и будут сосать. Всем сосать!
Д. И с этим спорить не имеет смысла. Это аксиома. Это можно либо принять, либо нет.

Что есмь ослепительный мир?

Д. Самая свежая песня на альбоме, написанная этой осенью. Текст, как обычно, прилагается.
ЛШ. Веселая танцевальная песенка для новогодней дискотеки. Хе-хе.

Что есмь зеркало?

Д. Это песня о степных волках и мертвых космонавтах. Кстати, это новая версия песни «Зеркало – 2″ с диска «Среда обитания». Первое зеркало было на «Метеорологии» и имело совершенно другой текст.
ЛШ. Идиотский.
Д. Идиотский. Поэтому я все переписал.
Миша Оно: Эту песню написал я
ЛШ. Тебя нет.
Миша Оно: Да, меня нет.

Что есмь прекрасный дилетант?

Д. Это кавер-версия песни БГ
ЛШ. Которого мы очень любим.
Д. Да. Мы перепели единственную песню, которую мы у БГ очень любим.
ЛШ. Мне у него другая, кстати, нравится.
Д. ?
ЛШ. Ну та… которую он на пьянке пел. «Нас с тобою наебали».
Д. Это песня группы ХЗ. БГ перепевал. И не единожды.
ЛШ. Тогда моя любимая его песня «Все рокеры в жопе, а джазмены в пизде».
Д. «Немое кино»
ЛШ. Точно! Её тоже нужно перепеть обязательно!
Д. Посмотрим. Так вот, мы не хотели сделать лучше. мы просто отдали дань Мастеру.
ЛШ. Мне кажется, что мы сделали гораздо хуже. Но ему понравится.
Д. Ты так думаешь?
ЛШ. Сам посуди. БГ – великий наебщик русского рока. Неужели он не оценит? Шансы есть, во всяком случае.
Д. БГ – Гений.
ЛШ. Бесспорно.

Что есмь девочка-джаз?

Д. На самом деле, у данной композиции нет названия. А кретиническую фразу «девочка-джаз» придумал Савотиков. Там целая история.
ЛШ. Расскажи. Места на серваке до хрена.
Д. Так вот. После того, как мы записали «Среду обитания», который оказался последним акустическим альбомом, я готовился к записи следующего, в который должны были войти песни «Кокаин», «Они возвращаются», «Стакан воды», «Поезд», «Рок-н-ролл» и так далее. Согласно концепту, между композициями я должен был читать вступительные тексты…
ЛШ. Как на пластинке «Когда приходит время»
Д. Именно. За двадцать минут я набросал кучу антисоциальных текстов, а позже, когда идея альбома отпала, Савотиков предложил записать все эти тексты под аккомпанемент своей гитары.
ЛШ. Помню. Он вывел свою гитару на передний план, дабы показать – вот он, мол, какой охуенный гитарист. Даже голоса твоего на записи не слышно.
Д. Позже на концерте, в день его рождения, мы исполнили её живьем.
ЛШ. Дрей тогда охуел. Говорит, чуваки, я слышал многое в жизни, но такое… Не знаю, как это назвать, но типа круто.
Д. Что-то вроде того.
ЛШ. А потом я использовал сей текст на своем альбоме «Девочка и совок».
Д. Спев его. Под минусовку электронщика какого-то.
ЛШ. А что? Чем я хуже БГ?
Д. На композиции мы сняли ритм у этого самого электронщика.
ЛШ.А чем мы хуже БГ?! Ха-ха!

Бонусы:

Что есмь вокзал?

Д. Сие недоразумение, навеянное творчеством ансамбля Atari Teenage Riot – мы задумывали вставить в качестве интро.
ЛШ. Дерьмо «сие».

Что есмь мажорная песня?

Д. Можно, я не стану отвечать?
ЛШ. Это шутейный ремикс на песню охуительного музыканта по имени Мизантроп.
Д. Который, к сожалению, теперь ничего не пишет.

Что есмь окно?

ЛШ. Ой, бляа-а-а-а!
Д. Чего?
ЛШ. Ой, бля-а-а-а!!! Такая лажа! Чего не нужно было включать в альбом, так этот паскудный видеоклип. Мне было бы стыдно на твоем месте.

Послесловие.

Д. Мы считаем, что записали один из самых цельных, ровных по стилистике, альбомов. Сложно дать оценку тому, что получилось в итоге.Я, по правде говоря, не понимаю, как можно объяснить собственное Искусство. Оставим сие графоманам.
ЛШ. И горе-музыкантам.
Д. И прочим.
ЛШ. Теперь я скажу. «Бисер» – это «пластинка счастья»! Типа, сам послушал – найди с десяток тех, кому сможешь этот хлам впарить. То есть, заставить слушать, пока их не вытошнит.
Д. Тошнота – это наиболее адекватная реакция на наше Искусство.
Миша Оно; не слушайте этот диск.

Каковы ваши пожелания к новому году?

ЛШ. Этот Новый Год я всем настоятельно рекомендую отметить не только в кругу семьи. Следует созвать всех родственников, друзей и родственников друзей, поставить диск Докторлэнда – «Бисер», чтобы всем стало хорошо. И врубить на полную громкость, чтобы ваши соседи тоже веселились и радовались, чтобы им тоже стало хорошо. Ха-ха! С новым годом, черви!
Миша Оно; Не слушайте этот диск.
Д. Берегите себя и свой космос.

Всё.

Человек, который носит в себе целый Мир. Безумную в собственной бесконечности вселенную. С совершенно иной системой измерений, иным ощущением времени и пространства. Однако его физическая оболочка, слуховые, осязательные, обонятельные, зрительные рецепторы, так или иначе, обречены на плотный контакт со средой обитания. Индивидуальная защита в виде самоизоляции в искусственно созданном гетто, ограниченном, одушевленными, полуодушевленными и неодушевленными объектами, сохраняющими относительное постоянство состояний – весьма хрупка и часто ее функция действует как обратное. Вынужденное восприятие глянцевой, плакатной реальности со всеми ее призрачными благами, достоинствами, преимуществами угрожает самодостаточности человека.

Палитра подобрана настолько искусно и ярко, что человек обретает веру. Веру в никогда не существовавших богов из песочных зеркал. Он стремится к ним. Принимает их вечные слова, вечные реликвии, вечные чувства. Он верит в смех, плач, добро, зло, радость, печаль, страсть, цель, будущее, алчность… Но зрение его гораздо острее, чем зрение слепца. И вскоре он начинает видеть сквозь пелену радужных сияний – абсолютную пустоту, вакуум. Безысходность… Иллюзии рассыпаются, словно карточные дома под легким сквозняком из едва приоткрытой двери… И великий обман рождает ненависть. Ненависть… Но что может быть бессмысленнее ненависти к изначально несуществующей реальности? Он понимает это. Он ненавидит себя за эту ненависть. Но война с самим собой всегда обречена на победу и поражение. И когда павший в бою победитель открывает глаза, он видит в небе над горизонтом шар из свернувшихся звезд. И он встает на ноги. И молча идет. По красным следам истекающего кровью солнца.

P.S. По сути, альбом – многогранное отражение взглядов на среду обитания Живого Человека с разных точек обзора.

В записи были использованы все те же – Sonar 3 producer edition, VST decabuddy, VST rotator, Native Instruments Battery, Reaktor, Junglist, VST orchestral, VST Super Quartet, QuadComp, Triangle 2, Hyper Canvas, Oddity_vst2win, Sample Tank, MusicLab Velo Master, Pro-53, Cyclone, Cakewalk Home Studio, Project 5, Moog Modular V, Cakewalk Music Creator, Tassman, PSYN, Lexicon Pantheon, nPulse, DS864 DXi, Dreamstation DXi, DR-008se, Alien Connections ReValver SE, VSampler DXi, а также компрессоры, ревербераторы, фленжеры от фирм Sony, PSP, Cakewalk, Sonitus и др. А также старые, добрые GoldWave, CoolEdit, Sound Forge. Для работы с музыкальными форматами использовалось всё, что кодировало-перекодировало, но предпочтение отдавалось Blaze Media Pro и Razor Lame.

Помимо этого в записи присутствуют фрагменты тв-программ, видеоклипов, музыкальных произведений и рингтонов для мобильных телефонов.

В записи были использованы Sonar 3 producer edition, Native Instruments Battery, Reaktor, Junglist, VST orchestral, VST Super Quartet, QuadComp, Triangle 2, Hyper Canvas, Oddity_vst2win, Sample Tank, MusicLab, Pro-53, Cyclone, Cakewalk Home Studio, Project 5, Moog Modular V, Cakewalk Music Creator, Tassman, PSYN, nPulse, DS864 DXi, Dreamstation DXi, DR-008se, Alien Connections ReValver SE, BBE Sonic Maximizer, Revitar 1.1.3, FM7, VSampler DXi, Juno X, V – station, Beast, Space synthesizer., Tau Pro, Kontakt, Halion, B4, Grungelizer, Orange Vocoder, Voice Machine Generator, Trasher 2, Gravity, а также компрессоры, ревербераторы, фленжеры от фирм Sony, PSP, Cakewalk, Sonitus и многое – многое другое. А также старые, добрые GoldWave, CoolEdit, Sound Forge. Для работы с музыкальными форматами использовалось всё, что кодировало-перекодировало, но предпочтение отдавалось Blaze Media Pro и Razor Lame.

Все, что происходит на протяжении сорока пяти минут звучания «Жизни цвета Смерти» – это доля секунды, мгновение времени, снимок, полученный глазами героя, взгляд вне и в себя… Один и тот же, состоящий как бы из нескольких слоев, подобно луковой кожуре. Каждая композиция альбома удаляет очередной слой, убирает еще один фильтр и цвета с каждым разом все ближе к реальным. До тех пор, пока не откроется истинная сущность героя. Или точнее сущность, в которой он пребывал на данный момент. В моем случае герой – этакий современный отшельник, киберпанковский вариант образа «степного волка», живущий в чуждом ему мире холодного, бездушного мегаполиса и являющийся его непосредственной частью. Чужеродной. Как раковая опухоль. Вне стен Города он обречен на смерть. Он это хорошо осознает. Ищет выход и находит. Свои Новые Небеса и Новую Землю в самом себе. Он строит свою «осиную фабрику». Все это не менее реально, чем окружающие иллюзии. В своем мире – он вечен, для окружающего – мертв. Он избегает общения с людьми, которые способны разрушить его мир, фактически при этом убив его самого. Поэтому первое, что мы встречаем – это маска жестокости, антисоциальной агрессии, своеобразный щит, высокая стена из кирпичей абсолютного безразличия и ненависти (»Сука»)… Погружение в атмосферу той среды, в которой живет Герой, но посредством его органов чувств (»Метро», «Небо», «Фабрика»…). И когда Герой начинает казаться просто закоплексованным человеком с вполне банальными для мании величия предрассудками – открывается другое изображение, позволяющее увидеть, что это не каприз и причины гораздо глубже, чем это может показаться на первый взгляд (»Паранойя»)… Болезненно. Постепенно мы начинаем осознавать всю трагедию Героя, насколько искажено его восприятие, он смотрит вокруг себя, но кроме иллюзий, в которые уже не верит, ничего нет (»Весна»)… Пустота… Но вновь картина лишается очередного светофильтра. Жизнь приобретает цвет смерти (»Девочка»)… Самый неземной цвет, цвет небесных цветов, подземного солнца и бесконечной осени. Цвет смерти, имя которому «Вечность»… Это сложно объяснить, ибо это уже за гранью человеческого. Это счастье и проклятие, но в отличие от языка человеческих понятий эти слова имеют совершенно иной смысл. Это и есть тот самый «Ключ от бездны», который, как сказал Илья Масодов;»каждый человек однажды держит в руках, чувствует свою неземную власть, власть над самим Господом Богом, но мало у кого хватает сил воспользоваться ею, не закрыть глаз, не выпустить сразу же из рук, потому что за властью той стоит ужас, величина которому – космос, и сердце ужаса – вовсе не бесконечные пространства пустоты, а исполинское нечто, находящееся в центре всего, посередине не имеющего середины, сердце ужаса – там, это огромный сгусток материи, что никогда не был жизнью». Вот, в принципе, краткое изложение концепта альбома.

***

- Итак, вышел Ваш неизвестно какой по счету альбом…

- Двадцать первый, если считать то, что я записал как Доктор. Если же учесть все «бардачновматочные», «шмуцевские», «осенние» прожекты, то 103-ий. Год назад мне трудно было даже сказать, сколько предположительно альбомов. У меня было время все систематизировать, проанализировать…

- С этого и начнем. Как известно, Вы долго решались под каким именем, названием записывать альбом. В конце концов, оставили Доктора.

- Так написано на обложке альбома. На музыкальных порталах альбом выложен, как альбом Доктора Шмуца. В альбомографии диск будет идти первым из того, что записал Doctor Schmutz. Если прослушать хотя бы 20% записанного мной, то легко можно понять, что я вышел на новый, совершенно иной уровень творчества. Это не домашние кухонные звукоизвлечения… Это другое. И вообще, альбом интересен, прежде всего, тем, что можно услышать то, чем я занимался в разные периоды творческой жизни. К примеру, «Сука» могла бы занять достойное место в списке песен Лени Шмуца, а «Паранойя» могла бы стать визитной карточкой для «Страны Осени».

- А «Черви» для ВИА «Бардак в матке»…

- Верно. Но я не люблю говорить о БВМ… Это очень личные, интимные что ли, записи. Да и слушать их способны только люди, участвовавшие в записи. Правда, сейчас Мизантроп занялся их ремастерингом. Возможно, уже в следующем году выйдет двойной mp3 диск с шестнадцатью избранными альбомами с 1990-го по 2002-ой год, включая компиляцию из двух гаражных концертов БВМ и альбома «Поедая Кактус».

- Какие новости с сайтом Мизантропа?

- В начале 2005-го года появится.

- Понятно. С чем связано столь кардинальная смена стиля? Предыдущие альбомы были акустическими.

- После «Среды Обитания», вышедшей больше года назад наступило состояние внутреннего опустошения, когда я осознал, что продолжать дальше так не могу. «Когда приходит время» – был лучшим. Самым честным, открытым, выстраданным, больным альбомом. Настоящим. То есть, это был конец пути, который я избрал, взяв в свое время в руки гитару. «Метеорология» и «Среда Обитания» были просто повторением пройденного… Сейчас, слушая их, понимаю, насколько я был жалок… Мне нужен был выход. Есть в жизни такие моменты, когда начинаешь задаваться вопросами – «Зачем это тебе?», «Что ты здесь делаешь?», «Ты ли это?» и «Кто ты вообще?». В этом состоянии я пребывал в течение года после самого худшего своего релиза. Я имею в виду «Кокаин».

- О «Кокаине». Я слышал песню в акустике. Она вовсе не похожа на официальную версию.

- Да. Я планирую полностью переделать её. Возможно, она войдет в мой следующий альбом. Или будет выпущена отдельным синглом. Так вот. После «Кокаина» меня все-таки убили (»мой мозг требует кокаин – не убивай меня» – прим. ред.). На протяжении восьми лет я что-то доказывал, раздавал себя людям, открывал самое глубинное и сокровенное, а они плевали тем, что я не умею играть на гитаре, не умею петь и прочее. Да. Я не умею играть на гитаре, но мне этого никогда не было нужно. Сейчас иное время, иные требования. И понятие музыкант приобретает совершенно иной смысл. Например, что можно сказать о поэтах, которые довольно-таки нелепо выглядят со своей душевной возней? Времена Блоков и Пастернаков давно канули в Лету. Уже наступила Эпоха Настоящего Искусства – эпоха настоящих поэтов, а не мертвых кастратов-лириков, которыми уже провоняла вся Сеть. Я это понял только осенью 2004-го года. И я нашел выход. Нужно жить настоящим не только подразумевая жизнь сегодняшним днем, одним настоящим мгновением, но и в искусстве. Электронные виртуальные инструменты имеют куда больший потенциал, нежели живые. Гораздо богаче способы выражения чувств и ощущений при помощи электронной музыки. В то время как в «живой» это можно выразить только путем соответствующей комбинации нот. Прослушайте мой новый альбом. Весь. От начала до конца. Без перерыва. Раза четыре. И вам все станет ясно.

- То есть изменилось не только отношение к музыке, но и к искусству в целом. А к людям? Каким теперь Вы представляете своего потенциального слушателя?

- Мне все равно. Меня не интересует мнение слушателя-читателя касательно того, что я делаю, так как ничего нового я не услышу и не увижу, кроме хвалебных од, восхищенных взглядов или стремления полить грязью, поставить на место, мол,»а зачем вы кривляетесь и корчите гения? Вы им не являетесь!»… Ты пишешь кровью, а тебе «Супер!» или «Дерьмо!», что в принципе – одно и тоже. По-моему, это просто фашизм и таких людей нужно убивать.

- В этом году вы возобновили литературную деятельность…

- Уже закончил. Рассказ «Ангелы» третья и последняя попытка выйти самому за предел человеческого. За грань. Выше и дальше уже некуда. Дальше только безумные дали Ильи Масодова. Самое страшное, параноидальное и чудовищно красивое из прочитанного мной. Остался лишь замороженный сценарий и повесть недописанная. Оставлено до лучших времен.

- «Ангелы» достаточно провокационный рассказ…

- Мои читатели всегда имели способность отделить зерна от плевел…

- Кстати, слышал Вы завели, так называемый Live Journal, который помнится год назад называли «Желудочной жидкостью», ярким подтверждением чему служит одноименный рассказ, написанный год назад?

Все проходит – прошло и это. Точнее сказать, несколько поменялись акценты. Я не отрекаюсь от «Желудочной жидкости», ибо отвечаю за каждое сказанное слово. 80% пользователей Live Journal подходят под категорию, которую я обрисовал в рассказе. Но есть дневники интересных, оригинальных, творческих людей, читать которые – все равно, что читать книгу. Мне же нужен дневник для того, чтобы не атрофировался мозг. Хотя я и сейчас считаю, что ведение дневника и есмь акт «душевного блева».

- Судя по последним высказываниям в адрес группы «27 минут Японского Кино», хочется задать вопрос – как Вы относитесь к Виталию Савотикову?

- Никак. Виталий выдохся. Израсходовал свой потенциал и в данный момент представляет собой жалкое, ничтожное, завистливое существо, озлобленное на тех, кто якобы не понимает его. Помните песенку Шмуца «Властелин конца»? «Он им говорит об античной культуре/ о китайской литературе/ О том, в чем нужно истину искать/ И думает как бы их всех отодрать». Это даже не человек. Это дворовая собака, которая лает только тогда, когда не смотришь ей в глаза. Я не питаю к нему ненависти. Разве что некое брезгливое чувство.

- Хорошо. Вернемся к альбому. Несмотря на выложенные на сайте полные технические комментарии по каждой композиции, хотелось бы услышать о концепте альбома.

Все, что происходит на протяжении сорока пяти минут звучания «Жизни цвета Смерти» – это доля секунды, мгновение времени, снимок, полученный глазами героя, взгляд вне и в себя… Один и тот же, состоящий как бы из нескольких слоев, подобно луковой кожуре. Каждая композиция альбома удаляет очередной слой, убирает еще один фильтр и цвета с каждым разом все ближе к реальным. До тех пор, пока не откроется истинная сущность героя. Или точнее сущность, в которой он пребывал на данный момент. В моем случае герой – этакий современный отшельник, киберпанковский вариант образа «степного волка», живущий в чуждом ему мире холодного, бездушного мегаполиса и являющийся его непосредственной частью. Чужеродной. Как раковая опухоль. Вне стен Города он обречен на смерть. Он это хорошо осознает. Ищет выход и находит. Свои Новые Небеса и Новую Землю в самом себе. Он строит свою «осиную фабрику». Все это не менее реально, чем окружающие иллюзии. В своем мире – он вечен, для окружающего – мертв. Он избегает общения с людьми, которые способны разрушить его мир, фактически при этом убив его самого. Поэтому первое, что мы встречаем – это маска жестокости, антисоциальной агрессии, своеобразный щит, высокая стена из кирпичей абсолютного безразличия и ненависти (»Сука»)… Погружение в атмосферу той среды, в которой живет Герой, но посредством его органов чувств (»Метро», «Небо», «Фабрика»…). И когда Герой начинает казаться просто закоплексованным человеком с вполне банальными для мании величия предрассудками – открывается другое изображение, позволяющее увидеть, что это не каприз и причины гораздо глубже, чем это может показаться на первый взгляд (»Паранойя»)… Болезненно. Постепенно мы начинаем осознавать всю трагедию Героя, насколько искажено его восприятие, он смотрит вокруг себя, но кроме иллюзий, в которые уже не верит, ничего нет (»Весна»)… Пустота… Но вновь картина лишается очередного светофильтра. Жизнь приобретает цвет смерти (»Девочка»)… Самый неземной цвет, цвет небесных цветов, подземного солнца и бесконечной осени. Цвет смерти, имя которому «Вечность»… Это сложно объяснить, ибо это уже за гранью человеческого. Это счастье и проклятие, но в отличие от языка человеческих понятий эти слова имеют совершенно иной смысл. Это и есть тот самый «Ключ от бездны», который, как сказал Илья Масодов;»каждый человек однажды держит в руках, чувствует свою неземную власть, власть над самим Господом Богом, но мало у кого хватает сил воспользоваться ею, не закрыть глаз, не выпустить сразу же из рук, потому что за властью той стоит ужас, величина которому – космос, и сердце ужаса – вовсе не бесконечные пространства пустоты, а исполинское нечто, находящееся в центре всего, посередине не имеющего середины, сердце ужаса – там, это огромный сгусток материи, что никогда не был жизнью». Вот, в принципе, краткое изложение концепта альбома.

- Теперь, как всегда, вопрос о планах.

- После столь тяжелой работы над «Жизнью цвета Смерти» мне естественно нужно отдохнуть. Никаких планов.

- И последнее. Чтобы вы хотели пожелать своим слушателям – читателям?

- Ничего. До свидания.