Летом я вернулся в Мелихово, известное тем, что когда-то в нём жил, писал рассказы и лечил крестьян Антон Павлович Чехов. Мне захотелось вновь увидеть эту визитную карточку. Но к моему удивлению, сожалению и возмущению карточки оной на месте не оказалось. В голову пришла глупая и позабавившая меня мысль, что карточка сия истлела, истёрлась, сгорела, исчезла, как шесть из семи чудес света, как планета Фаэтон, как платоновская Атлантида.

И вот о чём я подумал. Висячие сады Семирамиды, смытые наводнениями; храм Артемиды, ушедший на дно болота; геликарнасский мавзолей, александрийский маяк, колосс родосский, статуя Зевса, разрушенные землетрясением, – все эти чудеса света, описанные в древних рукописях, превратились в однородную бесцветную пыль. И оригиналы рукописей превратились в пыль. И люди, изваявшие и воздвигшие сии чудеса, люди, которые восторгались и поклонялись при виде сих чудес, давным-давно умерли, превратившись в пыль. И пыль, в которую обратились гении, ничем не отличается от пыли, в которую обратились плоды их творчества, и от пыли тех, кто пользовался плодами их творчества. Всё это пыль. Та самая пыль, что сыплется с ободов солнечной колесницы Фаэтона, этого дерзкого юнца, который мчит по небосводу, оставляя за собой белёсый пепел млечного пути, чтобы рухнуть в глубокие, как вечное забвенье, воды реки Эридан. Пыль времён.

Некто сказал, что когда-то мы все были звёздами. Мы были звёздами, ядрами комет, космическими ветрами и всполохами от взрывов сверхновых. Теперь мы те, кто мы есть – люди, отдельные особи или ходячие колонии микроорганизмов – как угодно. Знаю, что когда-нибудь нас не станет. Мы превратимся в пыль вместе с миром, окружающим нас, потому что мир этот выдуман нами, существует лишь в нашем воображении и жив, пока живы мы. Мы превратимся в пыль. В пыль времён. В такую же однородную, бесцветную пыль, которая осталась от садов, маяков, колоссов, храмов и статуй. Все мы и есть тот самый колосс, между ног которого проплывали парусники греков, мы и есть тот самый маяк, который помогал морякам обойти рифы у входа в александрийскую бухту, мы строили пирамиды, в которых нас хоронили, мы распускались цветами в садах вавилонских царей, мы покрывали золотом статуи олимпийских богов, мы были слоновой костью, из которой состояли тела этих богов, мы были теми, кто обдирал золото и слоновую кость с наших тел, мы поднимались к облакам в миазмах болот, под тиной которых навсегда исчезали утратившие величие храмы. Мы были, мы есть, мы будем. Извечные философские вопросы «Откуда?», «Кто?» и «Куда?» – это лишь симптом скоротечной болезни нашего нынешнего агрегатного состояния. Наш мозг, заражённый интеллектом, неспособен принять тот факт, что мы ниоткуда не приходили и никуда не стремимся. Мы всегда были и будем здесь. Как пыль времён. Пыль, которую взметает к невидимым небесам колесница юного бога.

Если обывателю задать вопрос, чтобы он бы он купил, будь у него, скажем, миллиарды каких-нибудь денег, он ответит – яхту. Не ресторан, не студию звукозаписи, не книжное издательство, не завод по производству автомобилей, а яхту. Вот на кой москвичу яхта? Куда он собрался плыть? В Химки? Об этом обыватель не задумывается. Обратись ты, брат, в любое турагенство, купи билет, и поселят тебя в роскошном лайнере, и накормят, и напоят, и спать уложат, и даже сказку прочтут, и будут катать по всем четырём океанам, пока не вытошнит, а когда вытошнит, высадят где-нибудь на мысе Доброй Надежды. А тут яхта…

О популярных журналах и тв-программах, в которых перетряхивают грязное бельё известных людей, и говорить стыдно. Довелось мне однажды делить комнату со старухой, чьей-то родственницей. То была в высшей степени мерзопакостная старуха, жившая от программы «Жди меня» до сериала по первому каналу и от сериала до отвратительных репортажей о внебрачных детях и гражданских мужьях примадонны. Не знаю, что и думать о подрастающем поколении, следящим за событиями самого популярного в стране дома, который никак не достроят. У автора при встрече с любителями поворошить отходы чужих унитазов возникает одна мысль: чужой жизнью интересуется тот, у кого нет своей.

P.S. У автора часто спрашивают, какой фильм стоит посмотреть. Один господин, которому автор стал советовать «Into the Wild», заявил, что смотреть не станет, ибо Шон Пенн, режиссёр фильма, гей. Да по мне хоть гей, хоть зоофил, хоть растлитель малолетних трупов. Плевать! Главное – он снял гениальнейшую из кинолент, которую настоятельно рекомендую посмотреть и вам, друзья.

Иногда я пишу нечто такое, что кажется кому-то необычным, а иногда – как это лучше сказать? – до неприличия необычным. Например, про мусор, испражнения или червей. Смею вас уверить, что я крайне брезглив. Вид паутины, к которой за тонкий волос прицеплена крошка, вызывает во мне неистовое чувство тошноты. Часто я пишу нечто настолько страшное и непотребное, что начинаю казаться отчаянным храбрецом. На самом же деле я пуглив и робок – по ночам не могу заставить себя посмотреть в сторону ночного окна из страха, что в окно глядит чьё-то страшное, бледно-синее лицо. В моих рассказах вечно кого-то калечат и убивают, хотя сам я, признаться, боюсь даже щекотки. Ещё? А ещё я совершенно бездарен, но привык, когда меня называют гением, хотя вся моя «гениальность» заключается в том, что я могу всякого убедить в собственной гениальности, которой нет.

Я люблю вещи и живу в мире вещей. Вещи приносят пользу и не вызывают головной боли. Вещи неподвижно лежат именно там, куда их кладут, и не имеют привычки перемещаться, как им вздумается, высказывать недовольство, когда что-то не нравится, о чём-то просить и предъявлять претензии. Вещи ничего не требуют и не мешают. Если вещь мешает, её можно подвинуть. И, повторяю, вещи приносят пользу.

Я не люблю людей, но случается, что некоторые люди мне нравятся – так, как могут нравится вещи: медный канделябр или причудливо изогнутая скрепка. Вещи бывают полезными в хозяйстве и декоративными, для красоты. То же правило распространяется и на людей. Я, как человек самый обыкновенный, декоративных людей не люблю. Не люблю странных, чудаковатых, с кашей из трухи в голове и оттенком лёгкого безумия в глазах. Среди близких мне людей нет ни одного художника, писателя и музыканта. Я бегу от них, как от чумы. Использованные вещи и люди, утратившие полезные функции и превратившиеся в декоративные, отправляются в мусорное ведро. Мне близки другие – открытые, чистые, без душевной пыли и грязи, без гнильцы. При встрече с такими людьми мне, любителю вещей, хочется получить их в свою личную коллекцию. Я вступаю в невидимую окружающим борьбу с самим собой, в ходе которой всеми силами стараюсь не допустить проникновения псевдовещи в мир моих вещей. Это сложно. Очень сложно. Близких людей я выбираю сам, потому что меня выбирают люди исключительно декоративные, притянутые иллюзией моей необычности.

Но я самый обычный человек. Как тротуар. Как стол. Как вещь на столе.

У человека сложнее. Ему недостаточно быть просто проводником жизни, гайкой во вселенском механизме эволюции, прокручивающим свои гигантские шестерни. Причём, все эти сложности порождаемы неизлечимой болезнью, которую люди именуют интеллектом. Откуда мы пришли? Кто мы такие? Куда мы идём? О, какое самолюбие сквозит в трёх «вечных философских вопросах»! Человеку обязательно нужен смысл. Ему кажется, что без смысла он ничто. Если бы животные могли смеяться, то какой же смешной показалась бы им эгоистическая вера в избранность, исключительность и предназначение. Но животные никогда не станут смеяться, потому что они выше и дальше. Они совершенны.

Чем примитивнее человек, чем ближе он к животным, тем он совершеннее. Я постоянно страдаю от зависимости, сформированной интеллектом. Иногда мне хочется вскрыть черепную коробку и бросить свой мозг собакам. У животных всё просто, всё однозначно. Общечеловеческие ценности грешат софистическими полутонами. Взять то же призвание. Человек нашёл своё призвание и стал врачом. Человек нашёл своё призвание и стал фюрером. Человек нашёл своё призвание и стал серийным убийцей. Человек нашёл своё призвание и вырезал половину населения собственной страны. Животные убивают лишь в двух случаях – когда хотят есть и когда защищают себя, детей, территорию, то есть следуют инстинкту бессмертия. Животные вообще не понимают, что они смертны.

Впрочем, инстинкт бессмертия заложен и в человеке, но мозг его заражён интеллектом, поэтому сей инстинкт отразился в религиях (создавать богов по своему образу и подобию – это ли не эгоцентризм?), философских учениях, научном прогрессе, гуманистических догмах. В том, чем легче обмануть болезнь… Ох… Вы ещё хотите спросить меня о призвании?

P.S. Помните? Вопрос неизвестного художника неизвестному художнику:

— Чего Вы хотите добиться в жизни?

Ответ неизвестного художника неизвестному художнику:

— Чтобы мне перестали задавать этот вопрос.

Всех интеллигентов уничтожили в тридцатых годах прошлого века, и через двадцать лет с полным правом можно отметить годовщину сей трагедии. Конечно, кто-то ещё читает Набокова, кто-то каталогизирует письма поэтов серебряного века, кто-то строчит стихи для унылых литературных вечеров, кто-то пишет книги, о которых узнаёшь из рецензий в «Литературной газете» и которые не купишь ни в одном книжном магазине, кто-то ездит в Ясную Поляну и Мелихово, хотя поездки эти сравнимы с турами по «золотому кольцу» с посещением княжеских дворов и монастырей. Имена популярных писателей превратились в бренды, да и само словосочетание «русский писатель» давно стало брендом и воспринимается как симулякр. Нынешние выпускники философских, филологических, исторических и других факультетов, весь этот ходячий «бесперспективняк», закрывшись пологом фальшивого аристократизма от, кажущейся им грубой и пустой, реальности, сидят в каком-нибудь ОГИ, обсуждают жизненные перипетии Гегеля, и назойливые мысли о собственной безысходности заглушают водкой.

Экстремистов не существует.

Все те, кого можно назвать экстремистами, — это пушистые хомячки, безобидные и безвредные, способные только на то, чтобы призывать к межнациональной (гомофобной, антиглобалистской и проч.) розни, не выходя за границы своих никчёмных дневничков и сайтов, напоминающих детский журнал «Весёлые картинки». Попытки вплести в сеть Интернет колючую проволоку тотальной цензуры рождают в их незрелых умах иллюзию борьбы за дело, которое кажется им правым. Курьер интернет-магазина смотрит на «лексус», стоящий на стоянке у коммерческого банка, на пенсионера с тележкой для продуктов, на калеку в подземном переходе, и сердце его наполняется праведным гневом. А через два-три года он же, глядя из окна своего «лексуса», советует нищему вместо того, чтобы унижаться, пойти зарабатывать деньги. А потом дети, тапочки, холодильник и пенсия за выслугу лет. Любой экстремист – это неудачник, чьи идеи заведомо обречены на провал, это будущий обыватель, жизнь которого в свете социальной эволюции ничего не значит.

Нового поколения в том виде, в котором предсказывал его появление Чехов, не существует.

Новое поколение ест попкорн в кинотеатрах и таблетки, скачивает мелодии на мобильные телефоны, летает на Гоа и посещает фитнес-клубы. Они по своей сути ничто, но культ красивого тела и красивой жизни превращает их в силикатные кирпичи, за счёт которых держится, и будет держаться нынешний государственный строй. Даже не в кирпичи, а глину, пропитавшую зазоры между этими кирпичами и намертво их скрепившую.

Продолжать можно долго, но стоит ли? И без того ясно, что революция в таком мире невозможна. Чтобы вершить революцию в подобном мире, необходимо провести революцию самого мира, наполнить его новыми идеалами, новыми тотемами, новыми богами. Но кто нынче поверит в богов, сотворённых людьми? Мистики смотрят на звёзды и ждут чьего-то пришествия. Но кто нынче верит мистикам?

P.S. Автор сего дневника читал Набокова, планировал рельсовые войны, кушал попкорн и таблетки. Мало того, успел побывать воинствующим атеистом, убеждённым христианином, философом-иррационалистом и затворником-отшельником, пожить в деревнях, мегаполисах, академгородках и посёлках городского типа, общаясь как с интеллектуалами, так и с законченными гопниками. Призывал к революциям, проповедовал дхарму и пускался в тяжкий шаманский пляс. Автор ни в коем случае не кичится сим опытом, не признаёт себя ни философом, ни психологом, ни гражданином в глубоком смысле этого слова. Он ничего не понял в этой жизни, поэтому ушёл в жизнь другую – натянул холст на подрамник и стал рисовать зелёное яблоко. Потому что нет ничего в мире более важного, чем это зелёное яблоко. Да.

- Вот модный плеер!

- А чем сей плеер отличен от других плееров? – спрашиваю я.

- А тем, что сей плеер крутист и наворочен, моден и престижен!

- Вот, смотри, – говорю я приятелю. – Ежели плеер назвать хренью, а престижный плеер – престижной хренью, то вне зависимости от престижу хрень всегда остаётся хренью, разве не так?

Оченно обиделся приятель и давай меня ругать, дескать, я ничего и ни в чём не смыслю, и что я примитив, и сложные материи мне не по зубам. О, да! Сложные материи! Полифункциональный плеер – сложная материя! Твои гланды, итить! Порой, люди, чей мозг накрепко сжат тисками слепой убеждённости в чём-либо, не могут увидеть простоту сложных вещей и мегаструктурность вещей простых. Например, представьте себе диатоническую губную гармонику. Это маленькая плашка с десятью дырками, легко умещающаяся в ладони. Такой её увидит и филателист, и кришнаит, и выпускник музыкальной школы по классу ударных. Про всякие трели, слайды, дроп-оффы, бенды и оверблоу, поди, слыхом не слыхивали! Или вот ещё. Зовут меня давеча в ресторацию и говорят, мол, вот модная и престижная ресторация, потому что там дизайн и тарелка борща со сметаной стоит дороже, чем в менее престижной ресторации, потому что (и поэтому) сия ресторация менее престижна. Я, конечно, ответил, что излишняя вычурность и элитарность, а такоже тяга к оным – есмь следствие совкового воспитания и, как следствие, испорченного вкуса. Во-первых, в ресторации, где человек принимает пищу, должна быть душа. Во-вторых, элитным бывает скот на племенной скотобазе, и никак не ресторация и не человек, который в этой ресторации тешит своё брюхо. Или вот ещё. Мои знакомые считают, что мне надобно издавать сочиняемые книжки и музыки. Во-первых, коль они так считают, так пусть издают. Чего болтать попусту? Я и сам горазд советы раздавать налево и направо. Во-вторых, я не Поль Верлен, а, скорее, Артюр Рембо, для коего важен был процесс создания, нежели процесс реализации. В-третьих, писатель – это Пушкин, а я пишу тексты. В-четвёртых, издательство требует общения с издателями, редакторами, корректорами, агентами и прочим сбродом. Даже мысль об этом общении повергает меня в уныние и тотальный сплин. В-пятых, я не доверяю людям. Нынешнее общество, которое признаёт гнусные личности вперемежку с достойными, я склонен воспринимать как общество с дурным вкусом, которое в этом ничего не понимает, и за ноутбуком идёт в ИОН. То есть, если сии люди меня назовут бездарем или гением, я никогда не пойму – бездарь я или гений. Ко всему прочему люди редко понимают писателя – они способны только хвалить или критиковать. И вот ещё. Писатель – не есть профессия. Люди, избравшие профессией писательство, рано или поздно превращаются в ремесленников, имеющих к литературе самое косвенное отношение. Опровергающие сие утверждение примеры, – Хармс, Миллер или тот же Артюр Рембо, – лишь подтверждают его правоту. Пушкин, Гёте и Кафка были чинушами, Экзюпери и Бах – лётчиками, Булгаков – журналистом-фельетонистом, автором «нетленок» вроде «Чайные кружки из старых жестяных банок. 2-й механический завод Межрабпрома» и «Из ничего создаем! – 3-й Государственный авторемонтный завод». А ещё была статья у него про «Вагонно-ремонтный завод московского трамвая». Наводит на определённые мысли. Не важно. Что значит – писать? Писать – это значит складывать слова в предложения. Иначе, способный складывать слова в предложения – есмь писатель. Лучше писать, чем убивать. Убивать, кстати, это тоже своего рода искусство, об чём нам поведал режиссёр Джонатан Демми. Что-то меня понесло… Видать, накоктейлился славно. Спокойной ночи.

Впрочем, за примером далеко ходить не нужно. Электромеханик Виктор Пелевин, отчисленный из литературного, включен в список тысячи самых значимых современных деятелей мировой культуры. Инженер из института нефти и газа Владимир Сорокин, чьи лекции по русской литературе слушают студенты в Японии и Германии, чьи книги изучают в европейских университетах, помимо всего прочего написал либретто для оперы, которую ставят в Большом театре. Недоучившийся журналист Артемий Лебедев основал одну из первых студий веб-дизайна в России. Список можно продолжить.

Все эти люди не получили систематизированную информацию в той форме, в которой она подаётся в соответствующих университетах. Мозг выпускников сих университетов напоминает шкаф с полочками, где всё аккуратно сложено и структурировано, и любая попытка изменить порядок вносит хаос в общую структуру. Мозг дилетанта свободен от шор, информационные архивы в нём ничем не скреплены, поэтому перемещать их можно как угодно и куда угодно.

В каких только «образованиях» не подозревали автора данного поста. Недавно, кстати, к филологическому, журналистскому и медицинскому прибавилось архитектурное. Когда люди интересуются, кто я есть по профессии, отвечаю, что вовсе не имею никаких образований. Средняя школа, ага. Тем более что кичиться тем уровнем образования со всеми тестированиями и прочей ересью, который нынче получают студенты, стыдно. Однажды мне рассказали о выпускнике философского факультета МГУ, который при написании частицы «уж» делал две(!) ошибки. «Ушь полночь близится…». Или вот ещё история о том, как пять технологов не могли понять, почему в онлайн-вещании плохой звук, а потом пришёл полный дилетант и посоветовал им сменить микрофон. Без комментариев.

P.S. Между прочим, успех бухгалтера Аллена Карра, автора самого эффективного способа бросить курить, не только в том, что он не имел медицинского образования. Аллен Карр был курильщиком. А только курильщик способен понять другого курильщика. Только алкоголик способен понять другого алкоголика. Только наркоман способен понять другого наркомана. Сей трафарет нельзя прилагать к отношениям критика и писателя, ибо критик – это тот же писатель, но которому не повезло. Не повезло же ему, потому что помешало соответствующее образование. Что и требовалось доказать.

Или вот ещё. Посмотрел запись программы о внеземных цивилизациях, в которой образованные люди, кандидаты наук, академики, профессоры, полковники рассказывают о расшифрованных сигналах из космоса, сбитых тарелках, пришельцах, о каменном лице на поверхности Марса, об окаменелой индукционной катушке, о том, как американские астронавты на Луне подверглись атаке неких объектов, а сама Луна – живое существо, питающееся энергией людей. Геолог показывает подмосковную лужу и пытается убедить зрителя в том, что сию лужу наделал метеорит. Если учесть существующие опровержения почти всех представленных доказательств, становится странно. Зачем и для кого снимали данную программу? Всё это напомнило диалог из старенькой комедии:

- Ты веришь в инопланетян?

- Да! Я даже видел их по телевизору!

Вопрос не в том, как я отношусь к программам о возможных контактах с внеземными цивилизациями и хоррору. Меня всего лишь интересует мотивация людей, кои сии продукты производят. Кстати, журналиста, автора передач о «непознанном», популярных в начале девяностых, видел недавно рассказывающим о новостях театральной жизни на каком-то второсортном канале.

Продолжим. Есть люди, которые открывают сей журнал и думают, вот, мол, какой интересный человек его ведёт, сказки интересные сочиняет – наверное, у него интересная жизнь. А есть люди, которые так же открывают сей журнал и думают, вот, мол, ещё один идиотский журнал, да ещё и бредовый какой-то – наверное, автор — шизофреник. Но я самый обычный человек, который ведёт посредственную жизнь, ездит в обычном метро, смотрит обычное кино с обычными актёрами, читает обычные книги с обычными буквами, кушает обычную еду и видит обычные сны. И тут всё относительно. Вот я написал сейчас о себе, да? Изменится ли мнение обо мне? Вряд ли. Первые по-прежнему будут считать меня интересным человеком, а вторые – шизофреником. Потому что каждому человеку «виднее». А сказки «интересные» способен писать каждый. Тот, кто говорит, дескать, для этого нужен талант, ни разу не пробовал что-либо писать. Недавно мне встретился один парнишка, который иногда пишет сказки. Я попросил его прислать сии сказки – он прислал. Он прислал – я прочитал. Да, книжку с такими сказками ни один издатель не возьмётся печатать, но и написаны они не для того, чтобы издатель взялся их печатать. Написаны они для младшего братишки, которому наверняка эти сказки понравились. Уверен, что понравились. Чтобы вы лучше смогли понять, объясню на другом примере. Жил-был художник Казимир Северинович Малевич. Жил-жил и умер. Нельзя сказать, что картины его плохи или хороши, нельзя сказать, что писал он их плохо или хорошо, как и нельзя сказать, что рисовать он не умел. Есть люди, которые готовы потратить сумасшедшие деньги за черновой набросок на тетрадном листе, выполненный художником, а есть люди, которые ни за что не повесили бы картину художника в доме, даже если бы им за это заплатили. Одним словом, пишите, рисуйте, творите. Творите так, как умеете. И всегда найдутся те, кто оценит, поймёт и полюбит. И не важно, сколько будет оценивших и полюбивших, потому что количество, как я уже сказал выше, ни о чём не говорит. Всё относительно. И субъективно.

В качестве примера, разберу кинематограф. Как часто встречаются фильмы с принципиально новыми сюжетными ходами, идеей, мыслью? Сказать «не часто» – мало. «Не встречаются вообще» – вот верное определение ситуации. Но разве стали снимать меньше? Нет. Просто сменились приоритеты. Требования к новому кино несколько иное, нежели двадцать-тридцать лет назад. Если раньше важен был смысл, то теперь на первый план выходит картинка. То есть, не важно «О чем?», но важно «Как?». Так называемое, интеллектуальное кино неизбежно умирает. Но, опять же повторю, ничего дурного в этом нет, ибо меняется система оценок. Оценивать тот же «Ван Хельсинг» по меркам, кои использовались десять лет назад, нелогично. Да, это фильм с затасканным сюжетом, совершенно лишен идеи, но посмотрите на то, как здорово он снят! Тот факт, что упор современного кино оказывается на спецэффекты, не несет в себе некой патологии. Это вполне закономерная тендеция. Можно с этим не соглашаться и даже бороться, но потуги сии будут напоминать шишковистов XIX-века, предлагавших заменить иностранные слова русскими эквивалентами, вроде бильярд – шарокат и кий-шаротык. Не нужно снимать шаротыки, господа. Типичные шаротыки – это «Сломанные цветы» Джармуша и все фильмы Сокурова. Многие, разумеется, со мной не согласятся, но время сотрет и ваше мнение и моё.