Posted 31 Augu 2006
Семь цветов мечты

Цвет первый. Тайга

Грохот винтов вертолета, пролетающего по невидимому пространству обуглившегося неба, терялся эхом, умирающим средь силуэтов крон черных деревьев на фоне белого снега.
Откуда ему взяться здесь? В черно-белой вселенной уничтожающей пустоты, вдали от чадящих дымом забытых поселков, чьих названий нет ни на одной карте, и гораздо дальше нелепых городов, из которых Он уходил, оставляя за спиной, словно пепелище… остывшее, серое, ненужное. Он протер рукавом запотевшее стекло, но лишь причудливые узоры, сотканные прозрачными ледяными пауками, покрывали поверхность толстого стекла.

Грохот удалялся, пока совсем не стих, оставляя место для привычной тишины могилы, заснеженного саркофага, мавзолея из бревен. Тишина с запахом смолы и горелого масла. Она всегда здесь. Пока скрежет ржавых петель крепко сколоченной двери острым ножом с зазубренным лезвием не разорвет эту тишину, и Он не выйдет на погребенное под снегом крыльцо, и не увидит следов Её босых ног, тонкой цепочкой убегающих по вечному в глубь спящего черного хвойного частокола, туда, где рождались и умирали колючие вьюги, туда, где никогда не поднималось солнце, туда, где никогда не было меня, где только безжизненные глаза замерзших насмерть звезд наблюдают за игрой искр собственного холодного света на преломляющихся гранях кристаллов вечного льда..
И тишина была разорвана, разрезана, раздавлена. И Он шел по её следам, сквозь черные деревья, оставляя капли теплой крови на иглах еловых лап, царапающих лицо и руки. Капли крови, которые, не успев замерзнуть падали в снег, чтобы никогда не прорасти волчьей ягодой да рябиновым кустом, никогда не раствориться талой водой по весне, которой нет и никогда не было в мире бесконечной зимы.
Когда же Он вышел к краю высокого обрыва мира, кровь почти покинула его. Он почувствовал это, когда ледяное поле, словно опрокинутое зеркало, усыпанное белой пылью, отражающее черно-белое небо из нефти и того самого безжизненного света холодных звезд, которым бредили сны, поймало Его гаснущий взгляд.
Всю кровь выпил лес, словно дань за дорогу, словно те две монеты в костлявую руку лодочника у темных вод последней реки, словно последнее желание приговоренного к смерти в Его небытие.
Он посмотрел вниз, себе под ноги, в глубину безумного космоса у себя под ногами, как в подернутую слепой поволокой мутную воду высыхающего ручья.
Обессиленный и опустошенный.
Не грела больше кровь. И не держала земля.
Он летел, раскинув руки, словно крылья, летел в звезды и падал в небо.

Цвет второй. Война

Полужидкое месиво из грязи, песка и воды с отвратным чавканьем и хрустом тонкого мартовского наста расползалось под траками тяжелого неповоротливого танка, оставляющего позади себя две глубокие колеи, куски вырванного с корнями асфальта. Все как обычно. Грязь и солнце. Где-то уже это было. Где-то там, в подожженных, сгоревших и истлевших останках прошлого, уничтоженных людьми в противорадиационных скафандрах, людьми без лиц. Прорваться за Стену было нелегко, но первый же снаряд разнес в клочья наскоро возведенный из строительных блоков, кордон, разметав в стороны прутья колючей проволоки и кусты, которым не суждено было зазеленеть в этом году. И не только в этом.
Он вел адскую, ревущую зверем, машину по мертвым улицам средь таких же мертвых домов. Он не думал о том, что обратная дорога, смешавшись с бетоном и облаками, свернется в гигантский огненный смерч и перестанет быть дорогой, перестанет быть. Он смотрел лишь вперед, в свое сердце, которое все еще билось в центре этого города. Он не терял надежды. Надежды, которую он видел в глубине расширенных зрачков своих солдат, умирающих с оружием в руках, плюющим чистым, как слезы, серебром, и с мыслями далекими, как горизонт. Он верил. Он слышал его стук вибрациями барабанных перепонок, улавливал пульсирующие волны зрительным нервом. Сердце было рядом. В двух кварталах, за изрытой ковровыми бомбардировками площадью и скошенной ракетами аллеей, в чудом уцелевшем девятиэтажном здании, на самом последнем этаже, в шаге от лифта, вдоль по коридору до конца. Дверь.
Он разворачивает машину, глушит двигатели, с лязгом отбрасывает люк и вылезает. После тьмы в желудке металлического бункера жгучая боль от солнечных лучей заставляет прикрыть глаза. Он спрыгивает в грязь, движется вслепую, почти наощупь, к спасительным прохладе и полумраку полуразрушенного подъезда. Здесь легче. Мышечная ткань не слушается, но нужно подниматься… Подниматься до самого верхнего пролета. Пешком. Мимо покосившихся створок рухнувшей кабины лифта. С каждым этажом стук все усиливается, наполняя все внутреннее пространство, старательно пожирая остатки мрачных сомнений, гремит в раскатистом звоне безлюдного вакуума. Стук уже почти оглушил Его. Он уже на последнем этаже. Уже в шаге от лифта. Уже стремительно несется вдоль по коридору до конца. С первым же ударом дверь слетает с крошащегося косяка.
И он видит Ее. Ее живые глаза. Берет в руки теплые ладони. Но чувствует страх. Она отводит глаза. Она чего-то ждет. Он смотрит туда же. И видит. Видит, как в небе за окном вырастает Смерть. Почти молча. С тихим треском. Волны раскаленного воздуха катятся над городом, всё превращая в ничто, Плавится камень, рвутся высоковольтные провода, белый ветер сносит дома, этаж за этажом, мягким ластиком стирая целый город, словно набросок простым карандашом на тетрадном листе в клетку. То, что было людьми, рассыпается в невесомую пыль и медленно опускается сквозь пролеты исчезнувших этажей…

Цвет третий. Комната

Даже спустя многие годы после смерти я часто возвращаюсь туда, почти каждый осенью, в середине холодного ноября, пролетая незримой пылью над полосой загородного шоссе, так низко, что касаюсь едва теплого от трения колес асфальта. Иногда ветер в резком, шальном порыве подхватывает мои песчинки, отрывает от земли и несется ввысь, держа меня на волнах своих прозрачных крыльев, обвиваясь вокруг кирпичных труб, смешиваясь с черным ядовитым дымом, рассеивая в толще влажного воздуха дождевых туч. Темная тень приближается к городу, пересекает черту из заводов, дорожных развязок и кольцевой, накрывает спичечные коробки домов. Между солнцем и землей. Я вхожу в город. Я вспоминаю то время, когда сам был чьим-то взглядом. Взглядом долгим как дождь и далеким как север. Взглядом смотрящего в дождь. И теперь, когда я сам стал дождем, ступающим по хрупкой, высохшей листве, слабо цепляющейся за шероховатую поверхность узких тротуаров в глухих переулках. Быть может кто-то также смотрит сквозь стену из моих капель, согреваясь теплом мысли о той, кто остался где-то там, в тумане, по ту сторону меня…

Шаг за шагом я продвигаюсь по улицам и проспектам каменного лабиринта к цели своего странного путешествия, в которое пускаюсь каждый год, гонимый призраками привидений собственных воспоминаний. Пеплом утраченного прошлого. Прохожие раскрывают зонты, поднимают стекла автомобилей, стоят на маленьких островках непромокшей земли. Я выхожу на широкий перекресток, заполненный машинами и людьми, окаймленный высокими небоскребами, напоминающий пересечение траншей, которые разрезают город по центру…
Мало кто из этих людей знает, что за неприступными краями, в сплетении безлюдных проулков и двориков есть старый, заброшенный сад. Он обнесен металлической резной оградой с высохшим плющом. Острые наконечники придают сходство с крепостными стенами, а единственные ворота, вросшие в разбитую временем дорожку, заперты на почерневший замок, от которого уже ни у кого не осталось ключей… За ними выложенная из камня, поросшего травой, дорожка… Обрывается, исчезая в густом лесу из диких кустарников, спутавшихся ветвей деревьев, молчаливых гипсовых статуй. Изваяния тоже покрыты толстым слоем темно-зеленого мха и обвиты плющом…
Никого вокруг. Ни души. Лишь посреди мертвого, запущенного сада в высохшем фонтане, чье дно усыпано щебнем и пожухлой листвой, а средь трещин живут только серые крысы. Солнце никогда не рассеивает этот мрак, не наполняет светом дремучие заросли с тех самых времен, как выросли тени бетонных монстров подпирающих небо.
Я вхожу на закрытую территорию сада, оставляя следы из холодных капель в железных узорах ворот, и устремляюсь вглубь, мимо застывших фигур; пустого, когда-то звенящего водой, круглого бассейна с фонтаном; туда, где в паутине сонных растений прячется блеклое одноэтажное здание с колонами, без окон, с одной единственной дверью, намертво заколоченной гнилыми досками. Дверью, через которую я просачиваюсь будто пары прозрачного газа…
Я снова вижу себя, стоящего посреди круглой комнаты, где источником света служат щели между листов шифера, покрывающих ветхие поперечные балки… Полумрак теней, словно черный паук перемещается от угла до угла. Иногда он погружает во тьму все пространство комнаты. Я смотрю на другую дверь. Дверь, почти слившуюся со стеной. Вторая дверь. Напротив. Я жду. Жду точно так же, как ждал еще тогда, когда был способен коснуться ладонью покрытой известкой стены, когда мог сесть на край одной из трех пыльных ступеней у первой двери и смотреть на другую сквозь широкие, привыкшие к темноте за долгие пребывания здесь, зрачки…
Белая дверь всегда оставалась закрытой. Всегда. Но я жду. Я верю. Что придет время, наступит тот момент, и дверь, описав полукруг, отворится вовнутрь и яркий солнечный ветер взметет к потолку многолетнюю пыль, блики от морских волн у самого порога заиграют по стенам моего скита, и в мерцающей дымке я увижу силуэт корабля, с высокими мачтами и спущенными парусами. Именно его я ждал все годы в тусклой комнате без окон с запертыми дверьми. Теперь он ждет, мерно покачиваясь на волнах у берега всех океанов, ждет, когда я взойду на борт, чтобы поднять якорь и распустить паруса, чтобы взять курс по самой южной звезде, туда, где я перестану быть дождем, где мне незачем быть дождем, где нет дверей… Только над бескрайней степью самого тихого океана горит звезда Фомальгаут, и подводные течения всех миров стекаются к небесной реке, устьем которой горизонт, а истоком космос. Я возвращаюсь домой.

Цвет четвертый. Молча

Забавно… Почему дети так не любят ложиться спать, долго ворочаются в своих кроватках, придумывая нелепые отговорки, иногда плачут, словно боятся чего-то, может темноты, может желтого лунного ока, заглядывающего в их окна между занавесок, или просто сна. Но моя неизбежность все равно закрывает их маленькие глазки, обволакивая бледной тонкой сетью, сотканной сотней моих нитевидных пальцев. Ведь только так они могут услышать ту единственную песню, которую пою я, стоя на невесомой дорожке причудливого света между окном и их мягкой подушкой. Только так. Ведь я пою молча. Пою песню без слов, песню, которая старше этого мира, старше вселенной. Песню, написанную самой смертью. Песню, живущую в каждом из вас на самом дне памяти. И я пою свою неслышную песню спящим детям. Я помню лицо каждого из них, такое ясное, светлое, без тени страха, гнева… Иногда они улыбаются, иногда что-то говорят… Слова на давно забытом языке… Я помню их всех. Но одно лицо мне не забыть никогда. Никогда не забыть мне тех глаз цвета осеннего неба, солнечных волос и кожи гладкой и чистой, каким бывает лишь родниковая вода садов Антарктиды.

Мальчик с серо-зеленым ранцем, неказисто закинутым на худенькие плечи, шел по переулку мимо железных дверей гаражей к каменной лестнице, отделяющей его двор от соседнего. Так до школы идти гораздо дольше, но он знал, что сегодня снова увидит Её, выходящую из дома, снова одну… Он прекрасно помнил маршрут, изученный еще два месяца назад, во вторую неделю жаркого сентября, когда эта незаметная девочка появилась в их тихом городке, где ничего не происходит и ничего не случается. В их школе. Незаметная, что та травинка средь скошенных лугов. Но мальчик увидел ее, увидел в пестрой толпе снующих по выкрашенным голубой краской коридорам школьников и школьниц в синих одинаковых костюмчиках, в платьицах с фартуками, с одинаковыми красными галстуками… Многое он узнал о ней с тех пор. Ее имя, то, где она живет, ее голос, хотя ни разу не говорил с ней, ее походку, книги, которые она любила и брала в школьной библиотеке, музыка, которая доносилась из открытых окон ее дома, и что комната ее освещена лампой под светлым абажуром, а свет падает на зеленые шторы, которыми завешено окно, создавая иллюзию аквариума, окно, служившее для мальчика чем-то вроде маяка. Он сидел на шаткой досточке детских качелей в опустевшем к вечеру дворике и смотрел на квадрат окна, которое светило лишь для него. Но никто кроме его самого не знал об этом.
А каждое утро он снова возвращался к ее дому, боясь пропустить то мгновение, когда искрой огня в мрачном, темном подземелье поздней осени покажется она, такая светлая, такая близкая и далекая, девочка в сиреневом пальто. Девочка, к которой ему никогда не суждено подойти и заговорить с ней… Кто он ей… Что сказать той, которую пытался рисовать сотни раз, но коварные карандаши никак не желали воспроизвести на бумаге то, что жило в его слабом детском сердце, тот образ, что жил в душе, заполняя ее всю, стоял перед глазами, пленив сознание. Или сказать о том, как он пробовал сочинять стихи, а непослушные слова не складывались в ровные, плавные строчки тех стихов, что учили наизусть на уроках литературы. О том, как он не хотел ехать за грибами потому, что придется остаться с ночевкой на даче, и о том, как уже в электричке на запотевшем стекле тайком написал ее имя. Разве он мог ей рассказать об этом?
А вчера он разбил подаренную на день рождения копилку в виде глиняного медвежонка с барабаном, долго выбирал ей подарок, который она никогда не получит…
И каждое утро он шел за ней, провожая в школу, каждый день старался всегда быть неподалеку, каждый вечер смотрел в ее окна, пока не станет совсем поздно и нужно будет возвращаться домой.
Лишь дважды он смог заглянуть в ее серые глаза, прямо, открыто, неслучайно… Лишь дважды. На школьном крыльце, столкнувшись в дверях, когда он поднял голову, что-то хотел сказать, а она просто улыбнулась коротко, почти незаметно, смущенно. И во второй, последний раз, посреди улицы, стоя на коленях, сжимая в руках ее маленькую холодную ладонь, пытаясь поймать ее безжизненный потускневший взгляд.
Все произошло слишком быстро. Девочка не успела заметить машину, что на бешеной скорости выехала из-за угла на перекресток. Машину занесло на повороте. Визг тормозов. Глухой удар. Крики. Люди окружили тело ребенка, что-то говорили тихо и между собой. Мальчик стоял на коленях посреди улицы, а на его руках умирала девочка с глазами цвета осеннего неба, волной солнечных волос и кожей гладкой и чистой, каким бывают лишь родниковые воды садов Антарктиды. Лишь только я, туманным призраком просачиваясь сквозь застывшие восковые фигуры, молча пою свою молчаливую песню на давно забытом языке. Лишь только девочка слышит ее, только она понимает слова моей песни. Песни, которую помнят лишь те, кто приносит вечные сны…

Окна выбиты у старых домов
Метко стреляют ветхими пулями
Зловещей печалью выбитых окон

Страх – это просто случайное место
Желанье бежать, как возможность остаться
Здесь не опасно.
Здесь пусто и странно

Ночь облаками стреляет в антенны
Пыль невесомо и отрешенно
В свободном падении приближается к земле

Я вижу себя водою в стакане
И в отражении на пустом экране
Я вижу себя…

Стекла звенят барабанной дробью
Это не дождь… Это так… Посмеяться…
Что-то случилось…
Ждать…
Ждать…

Она придет тихо и не заметно
Тени её на фоне деревьев
Она поет молча
Она поет молча

Лишние птицы искали в ней небо
Белые птицы запутались в невод
Мертвые птицы отказались от неба

Накануне смерти солнце ласкает
Накануне смерти мечты и надежды
Накануне смерти падают стены

Накануне смерти

Накануне смерти

Цвет пятый. Иногда

Иногда мне хочется просто смотреть. Наблюдать. Стенами и зеркалами в покинутых людьми домах. Листьями виноградника, обвивающего веранды… Отражением верхушек сосен на дне глубокой дорожной колеи. Уставшим металлом на погосте самолетов. И руслом высохших рек…

Иногда мне хочется стать ветром. Ветром, несущим космическую пыль в неведомые дали, играющим сухим клубком перекати-поле по опустевшим улицам мертвых поселков, поющим в высоковольтных проводах и телевизионных антеннах на крыше домов. Ветром, дремлющим над рябью темных лесных озер. Хочется мчаться по полю за зайцем, приминая высокие травы, мчаться до самой его норы и подниматься к облакам. Или запутаться в перьях перелетных птиц. Или просто смотреть в усталые глаза рыбака, когда возвращается он домой на потрепанной лодке, слегка касаться прочной ткани парусов. Шептать голосом ночной листвы. Кружить снег над городом, горящим огнями теплых окон, заглядывать в эти окна, лететь по спирали лестничных пролетов, тихим свистом проникая в замочные скважины запертых дверей. Раствориться в дыхании спящих детей…

Иногда мне хочется стать просто следом. Наскальным рисунком из глубин забытых веков, каменными слепками вымерших зверей…

Или отпечатком чьих-то ног в прибрежном песке, на ковре мха средь дремучих таежных лесов, в застывшей толще асфальта заброшенных шоссе. Нелепыми фигурками людей на пыльной мебели, пустыми ракушками мертвых моллюсков, серым пеплом выкуренных мной сигарет и светом погасших звезд. Чтобы хранить. Хранить иллюзии… Эти призраки утраченного тепла, сотканные из тончайших переплетений времен и пространств…

Иногда мне хочется стать всем этим… Но разве способен я стать? Ведь я лишь то, что приходит после.
Кладбище семи ветров, абсолютный вакуум вместо атмосферы, сорванной с поверхности истлевших планет, прах камней, хранивших чье-то тепло… Я просто берег в час отлива, когда не останется даже руин, напоминавших древние курганы. Словно никто и никогда не строил замков из песка…

Цвет шестой. Человек, которого любили ангелы

В который раз мы сидим с тобой на подоконнике у раскрытого в сторону закатного солнца окна, единственного источника свежего воздуха в нашей прокуренной комнате? В который раз я рассказываю тебе о нем? И в который раз ты отказываешься мне верить…
Что мешает тебе поверить в него? Он ведь живет в нашем Городе, в нашем самом обычном городе, мертвом и безликом, как все города. Погребенный в кирпично-блочной усыпальнице мегаполиса и не ждет своего часа… Времени, которое никогда не наступает там, где стрелки застывают на циферблатах, окна превращаются в стены и снег падает вечно.
Ты снова смотришь на закат? Смерть звезды.… Это всегда красиво. Но всё великолепие закатов гаснет в невидимом отражении на склере его серых асфальтовых глаз, в тени закатного солнца. Ты снова смеешься надо мной. Тебе нравится слушать пение поздней птицы, шелест травы в лугах и шепот морских волн… Но не слышит этого тот, о ком я говорю, не слышит сквозь неприступные границы радиопомех на просторах неизвестного диапазона, в гуле поездов, грохочущих по подземным тоннелям, в рокоте полноводных рек из людей и машин. И линии жизни навсегда стерты с ладоней его. И в голосе его тишина. И в сердце его нефть.

Часто ли ты смотришь в лица встречных? Да… Часто. И я хорошо знаю это. Так почему же ты считаешь, что не может черное плавиться в белое. Всё несет в себе свою же противоположность. Посмотри на самое себя? Или в самое себя? Что чувствуешь ты под слоями собственных ощущений, восприятий, мыслей, отношений, ценностей, мнений? Что скажешь ты тогда, когда разобьешься вдребезги о черное дно своей бездонной души.

Никто не был в доме его. И звонок телефона не раздается в темном коридоре, и никто не пишет писем ему на пожелтевших тетрадных листках, и в двери его не стучат. Люди со стертыми лицами проходят мимо него. И сквозь него. Он даже не может посмотреть в их лица, как делаешь это ты. Лишь пятна выцветшей краски видит он вместо лиц. Он ничего не желает и ни о чем не мечтает. Мечты бессмертных. Право слово, забавно. Ты не находишь?

Зачем я говорю всё это тебе? Тебе.… Ведь ты только моя тень в лучах закатного солнца. Разве способна ты ответить мне сквозь неприступные границы радиопомех на просторах неизвестного диапазона? Хотя, ты знаешь.… Скажу тебе еще кое-что. Чего никогда не говорил, рассказывая о нём. Может тогда тебе станет легче, если не понять, то хотя бы принять. Просто поверить.
Да… С ним ничего не происходит. И ничего не случается. И ничто никогда с ним не может произойти. И знаешь почему? Знаешь, почему не различает он лиц человеческих, почему молчат его телефоны, пусты почтовые ящики, никто не вхож в дом его, а сердце лишено способности любить и страдать, способности чувствовать боль?
Потому что это человек, которого любят ангелы.

Цвет седьмой. Там.

Share to Facebook
Share to LiveJournal